— Тот, первый то, участок, вы правы, надо под лесопосадки пустить. Сосну корабельную, а то и кедрач посадить, пусть растёт. Будет у нас, у города под боком, свой кедрач. И древесина, и орех, опять же, свои. А то приходится за орехом к горам ездить. Неделя туда, две — обратно, да там…. Не так шишку бьёшь, как по сторонам смотришь, кабы чего не вышло.
— Значит, мы в доле, — довольно улыбнулся Сидор. — Но, опять же возвращаемся к нашей проблеме. Есть ли ещё участки? Всё представленное, как-то не вызывает энтузиазма.
— Тьфу, на вас, — хлопнул прутом по сапогу староста. — Совсем достали. То не так, да это не эдак. Ну, раз такие упёртые, то покажу вам, теперь уж точно последнее. А там уж не обижайтесь, если что не понравится. И развернув свою кобылку, староста, нервно помахивая хлыстом, порысил по просеке, раздвигая крупом лошади невысокий подрост.
— Вся компания, чувствуя внутреннее раздражение старосты, но, понимая, что из того можно ещё что-то выжать, весело зарысила за ним.
Проехав по какой-то боковой просеке несколько вёрст, староста, достигнув тёмного, густого ельника, свернул на малоприметную тропку, ведущую куда-то в сторону видневшихся невдалеке холмов. Тропинка извивалась самым причудливым образом и еле-еле просматривалась среди молодых ёлок. Как находил дорогу староста, было совершено не понятно. Если не знать заранее, что здесь была тропа, то никому и в голову не придёт, о существовавшей ранее дороге.
Тропка, начавшаяся довольно весело от границы светлого березняка, постепенно привела в глухое и сырое чернолесье, сплошь перевитое мощными зарослями хмеля. Под ногами явственно захлюпало.
— Куда ты завёл нас, Сусанин-старик, — весело заорал в спину впереди идущего старосты Димон. — Тебе не кажется, что здесь нет пути и некуда езжать?
— Это, по-твоему, нет, — обернулся староста, — а, по-моему, дорога только начинается. Хотели землю посмотреть. Так посмотрите. А зараз не пищать, да след в след ступать. Тут начало болота, и, главное, с гати не сбиться, а то утопните сразу, кто тогда пни корчевать будет. И за лошадями, за лошадями следите. Пугаются они тут невесть чего. А как прыгнет лошак в сторону, так почитай и нет тебя. Никто никого вытаскивать не будет — топь. Одни бульки и останутся. Да вонь болотная.
Притихшая компания молча выстроилась цепочкой и, стараясь не сбиваться со следа старосты, осторожно углубилась в болото.
Где-то через час пути, о тишине никто больше не думал. Над болотом стоял ор, мат и жалобные причитания Маши. Если бы кто-нибудь в этот момент посмотрел издалека, то было бы видно, как через небольшой участок открытой воды на болоте, последний перед видневшейся совсем рядом сухой возвышенностью, пробиралось нечто бесформенное, хаотично шевелящееся и громко матерящееся. Сверху всё это было прикрыто коконом какой-то полупрозрачной шевелящейся дымки. Конечно, если присмотреться, то можно было бы признать в этом нечто небольшую группу людей на лошадях, бредущих по брюхо в воде. Но, боже мой, что у них был за вид. То, что люди не сами шлёпали по воде, уже ничего не значило. Все были не то, что по уши, по самую макушку грязные, покрытые комьями чёрной болотной грязи, зелёной тины и мокрые насквозь.
Аккуратно через болото перебраться оказалось совершено невозможно. Кому повезло окунуться по уши в ямы, скрытые полуразрушенной гатью, кто, вытаскивая своих товарищей, извозился в грязище по уши, а кому достались просто брызги, уже было неважно. Теперь всех, включая лошадей, покрывала плотная корка слипшейся грязи, пополам с тиной и болотной живностью. Но даже не это привело всех в отряде в состояние неконтролируемого, тихого бешенства. Комар. Комар и мошка, или мошка и комар. Они ели их живьём. Редкие по началу, практически не встречаемые на залитой солнцем вырубке, здесь их были миллионы, нет, миллиарды, триллионы, трилиарды.
Они висели вокруг людей и животных даже не облаком, не плотным туманом. Они обхватывали всех живым одеялом и ели, ели, ели. Казалось, что было слышно даже чавканье и довольное похрюкивание. Ни шлепки, ни вопли, ни мат не смолкали, ни на секунду. Только плотная корка грязи, покрывавшая путников, и спасала их ещё от окончательного поедания. Страшно представить, что было бы, если бы не грязь.
Но всё кончается. Кончился и этот кошмар. Стоило только ступить на высокий берег, окружающий болото, как страшную, огромную, невероятную тучу комара, как ножом отрезало.
Видок у людей был страшен, не говоря о лошадях. Если человека ещё спасала одежда, то лошадей только грязь. Там же где куски грязи отваливались или были смыты водой, можно было видеть кровоточащее мясо вживую съеденной плоти. Но ни о каком мытье не могло быть и речи. Стоило сделать только шаг к воде, как незнамо откуда подымались тучи страшного гнуса. Не было сил даже ругаться. Вся группа, понуро и молча, оглянувшись напоследок на страшное болото, двинулась вслед за старостой. Поднявшись на возвышенность, они опять увидели перед собой плотную стену очередного чернолесья и ещё больше приуныли.
