— Врешь!
— Зуб даю. И они ничего не помнят, и живут, и работают там, в темноте под землей, всю жизнь. А когда они становятся старыми-старыми стариками и больше не могут работать, то их прямо перед смертью сажают в поезд и вывозят туда, где люди, и будят. И эти старые старики вдруг просыпаются утром в вагоне метро. А вокруг все молодые. И эти старики, когда просыпаются, они про свою жизнь под землей ничего не помнят. А только видят, что уснули молодыми, а сейчас уже старики и вот-вот умрут. И от ужаса они кричат ужасными голосами. Вот так.
Он разевает рот и страшно оскаливает зубы:
— А-АААААА!
— А-а-а-а!!! — в ужасе вскрикивает девочка. Вокруг на них шикают.
Даша уже закончила выступление. Аплодисменты. Даша раскланивается, спускается с дощатой эстрады и, не оглянувшись на Степу, уходит, протискиваясь между топчанами. Степа подхватывает свой сидор и торопится за ней.
Даша присаживается на топчан рядом с ожидавшей ее Варей, берет из рук ее младенца, то есть недавно родившегося меня, расстегивает концертное свое бархатное платье и начинает кормить ребенка грудью.
Я смотрю вверх, на потолок. Выражение моих глаз осмысленное.
Даша, следя за моим взглядом, тоже смотрит вверх. Над нами овальный плафон — самолет с белыми крыльями в синем небе над рыжими соснами.
И это первое, что я помню в своей жизни, — мозаики художника Дейнеки на потолке станции «Маяковская». А может быть, это не моя память, а мамина и папина. Они так часто рассказывали об этой их встрече на станции «Маяковская», что мне кажется, будто я помню все это. Я же говорю: где кончаюсь я и начинается все остальное, понять невозможно.
Степа уже стоит у Даши за спиной, тоже смотрит вверх, на потолок. Варя только сейчас узнала Степу в замызганном и измученном офицере.
— Боже мой, это же вы, Степа! Здравствуйте, Степа! Как вам удалось нас найти?
— Чудом. Я зашел на нашу квартиру, и соседи мне там сказали, что вы можете быть здесь.
Даша с ним не здоровается. Он целует ее в затылок. Она передергивает плечами. Кормит меня, продолжая смотреть на потолок.
— Соседка по площадке, Любовь Юльевна, сказала, что вы здесь, — говорит Степа. — Я увидел ее с детьми за минуту до их отъезда. Они уезжают в Ташкент. Весь дом уже эвакуировался. Представляешь, как мне повезло, еще бы минута, и они бы уехали, и я бы тебя здесь не нашел.
Даша смотрит на потолок, на мозаики. Степа тоже смотрит.
— Я раньше не замечал — тут же сосны, как у нас в Шишкином Лесу.
— Это они и есть, — говорит Даша. — Дейнека рисовал сосны, когда гостил у папы. А тебя, как всегда, не было дома.
— Что значит это «как всегда»?
— То, что тебя никогда не было дома.
— Ты тоже уезжала на гастроли.
— Это зависело не от меня. А ты сам всегда уезжал.
— Куда я всегда уезжал?
— В Сочи. Я не знаю, куда ты всегда уезжаешь. А теперь совсем исчез.
— Алешу надо перепеленать. Я схожу за водой, — говорит Варя, берет чайник и поспешно уходит.
— Я два дня до тебя добирался. Я принес продукты, — говорит Степа.
— Лучше поздно, чем никогда.
— 3-з-зачем ты так?
— Как? Я только сказала, что ты мог прийти слишком поздно. У меня почти нет молока. Твой сын мог умереть с голоду.
— Даша, я не мог раньше. Я же в армии.
— Ты не в армии. Ты всего лишь во фронтовой газете.
— Это то же самое, что армия. Я начинаю плакать.
— Алеша тебя боится, — говорит Даша. — Он тебя не знает. Он тебя почти не видел. Макс тоже тебя забыл.
— Даша, я пешком прошел через всю Москву. Я попал п-п-под бомбежку. Меня раньше не отпускали. Я сейчас в командировке. Я придумал себе эту командировку чтоб повидаться с вами. Сказал, что напишу статью о т-т-тружениках тыла. Я возьму интервью у тебя. Как у т-т-труженицы тыла.
— Ну, слава Богу, хоть в чем-то я тебе пригодилась.
— Что с тобой происходит?
— Со мной? Что с тобой происходит? Ты же совершенно устранился.
— Я не устранился. Я, между прочим, пишу тебе каждый день, а ты мне раз в неделю.
— Ты упрекаешь в чем-то меня?
— Я только хочу сказать, что другим жены п-п-пишут чаще.
— Ты обсуждаешь нашу переписку с другими?
— Я не обсуждаю. Но им приходят письма, а мне нет.
— Мне некогда писать. Я с утра до вечера выступаю в госпиталях. И у меня новорожденный ребенок, и мама приносит мне его кормить, и я нацеживаю молоко впрок. А Макс и Анька с папой в Шишкином Лесу, потому что папа не хочет эвакуироваться. Там нет дров, и они все простужены. А ты исчез.
