— Из-за Даши. Он предлагал ей с детьми уехать с ним на Урал. В город Кыштым.
— Я не понимаю? Даше? В какой Кыштым?
— Это за Уралом, — говорит Варя. — Он эвакуирует туда военные заводы.
— Но при чем тут Даша?
— Он предлагает не только Даше, — говорит Полонский. — Нам с Варей он тоже предлагает ехать, если мы захотим. Но я никуда не уеду. Хотите верьте, хотите нет — но мне никогда так хорошо не работалось, как в эти дни.
— Миша, при чем тут ты? — сердится Варя. — Вечно ты невпопад влезаешь! Степа, вы должны Левко что-нибудь сказать.
— Что сказать?
— Я не знаю, что сказать. Но вам надо поговорить с ним по-мужски. Ведь он Даше прохода не дает. Он ее и в Москве находит.
Шипит водогрейная колонка. Обхватив голову руками, мой папа неподвижно сидит в ванне.
На столе в столовой Полонский и Варя развязали его мешок, и Анечка с Максом как завороженные наблюдают священнодействие доставания из него продуктов, которые папа выменял на золотые часы Чернова. Каждый предмет Полонский торжественно называет по имени и передает Варе. Варя сортирует — что съестся немедленно, а что впрок.
— Картошка, — провозглашает Полонский. — Мука. Подсолнечное масло. Перловка. Сахар.
Макс взволнованно икает.
На улице уже совсем темно. Слышен далекий гул самолетов. Степа лежит в кровати.
Оконные стекла крест-накрест заклеены полосками бумаги. Даша у окна приоткрывает занавеску и выглядывает. Окна дома Левко за забором темны, но на крыльце вспыхивает огонек. Это Василий Левко стоит там и курит.
Даша отходит от окна, склоняется над моей кроваткой, подтыкает одеяло.
Ложится рядом со Степой.
— У тебя с ним что-то б-б-было? — спрашивает Степа.
— Не говори глупости.
— Я п-п-просто очень тебя люблю. Ты же не собираешься с ним никуда ехать?
Она молчит. Степа придвигается к ней.
— Я очень устала, — говорит моя мама.
— Я его убью, — говорит мой папа.
— Я действительно очень устала. Утром поговорим.
— Утром я его пристрелю.
— Спи, ради Бога.
— Я утром пойду к нему и скажу, что он подлец. И я вызову его на д-д-дуэль.
— Как Пушкин, — говорит моя мама. — Ты же всегда хотел быть классиком.
— М-м-может быть, я бы и стал. Но теперь не стану. Потому что завтра утром я это сделаю. Я его убью, и меня посадят в т-т-тюрьму. Ты слышишь?
Моя мама молчит.
— Ты разве не знаешь? Офицеры сейчас опять стреляются на д-д-дуэлях. Это теперь п-п-происхо-дит сплошь и рядом. Традиции возрождаются. Как только у людей появилось оружие, так все и возрождается. Война в-в-вдруг дала чувство свободы. И я совершенно не боюсь. Потому что я тебя люблю. И потому, что так п-п-продолжаться не может. Я б-б-больше не буду смотреть, как эта сволочь за забором м-м-мучает меня и т-т-тебя. Я приду к нему утром с револьвером и скажу, что он мерзавец, и п-п-предложу стреляться. Если он не согласится, значит, он полное ничтожество, и можно будет не так все это остро п-п-переживать. А если согласится, я его убью как собаку.
Даша молчит.
Я заметил, что у женщин в нашей семье это особый дар — вовремя промолчать. Аристократический талант — промолчать. Это еще с Верочки повелось. Чернов мог с бухты-барахты ляпнуть черт знает что, а она молчала, и как-то обходилось. Варя молчала, когда Полонский защищал большевиков. Моя Нина вообще все время молчит. Если бы каждый раз они реагировали на наши слова и поступки, жизнь в Шишкином Лесу была бы невыносима. Но они умеют не реагировать — и вот уже сто лет живем.
— Или я его застрелю, и меня посадят, или он меня убьет, — повторяет Степа. — Я стрелял только раз в жизни, в тире, а он п-п-профессионал. Но это надо сделать. И я это сделаю. Это ужасно, нелепо, но я это сделаю. Потому что я не могу просто вернуться з-з-завтра на фронт и оставить здесь все как есть. Другого выхода у меня п-п-просто нет. Ты это п-п-понимаешь?
Даша не отвечает. Степа приподнимается, смотрит на нее и видит, что она уснула.
Луна выглянула из-за туч, бледный свет ее пробился сквозь оконные занавески и упал на Дашино лицо.
В эту ночь, в октябре сорок первого, на четвертый месяц войны, мы все ночевали дома, и эта ночь могла стать папиной последней.
Половина двенадцатого ночи. Земля сплошь засыпана осенними листьями. Стараясь ими не шуршать, одиннадцатилетняя Зиночка Левко пробегает через сад и пролезает к нам сквозь дырку в заборе.
Анечка читает с фонариком под одеялом. На гравюре в книжке голый Пятница стоит на коленях перед волосатым Робинзоном Крузо. Стук в оконное стекло. Анечка гасит фонарик, выскакивает из кровати, приникает к окну и видит в лунном свете возбужденное лицо Зиночки.
— Ты что?
Зиночка машет руками, объясняя, что пришла сообщить нечто важное. Анечка открывает окно.
— Честное сталинское — никому? — шепотом спрашивает Зиночка.
— Честное сталинское! — клянется Анечка.
— До самой могилы?
— Чтобы мне прямо сейчас сдохнуть.
— Хочешь, покажу настоящий клад?
— Где?!
— Вылезай.
— Ночью?!
— Клады всегда ночью. Ну, вылезай же!
— Мне попадет.
— Не хочешь — как хочешь.
— Подожди.
