Однако, увы, даже любовников из парочки не получится. Впрочем, не станем торопиться, поскольку жизнь и без того короткая такая. Пусть все идет своим чередом, в естественной последовательности, по замкнутому кругу от надежды к разочарованию.
Ну-с, как, безусловно, догадались уже, наверное, все без исключения, на роль обещанного профессора Вадик наметил своего (вообще-то даже неостепененного), как сказать, не отца, не отчима, пожалуй, правильнее всего, второго маминого мужа, впрочем, действительно хирурга, в самом деле гинеколога, Владимира Ефимовича Лесовых. Что касается идеи махнуть на юг, то она вовсе не столь спонтанна и немотивированна, как могло показаться на сиреневой от ночных фонарей улице. На юг Вадик махал каждый год, with a little help from his mummy, преимущественно в Геленджик или Гагры, и нынешний, 197... не должен был стать исключением. В рассуждении же времени, тут, в самом деле плененный красотой и слабостью Мары, Купидон Вадик-Дадик, соблазнился экспромтом, заранее тщательно не подготовленный.
Будем откровенны, просчет стал очевиден сразу же, с того момента, как в квартире на втором этаже уже нами упомянутого дома открыли дверь и впустили гостей в узкую, украшенную африканскими ритуальными масками прихожую.
- Здравствуйте,- сказал Вадик, улыбаясь широко и открыто.- Это Марина,сказал он, как бы сим пытаясь если не оправдаться, то несколько сгладить эффект неожиданности.- А мама еще не пришла?
- Не приехала,- ответил Владимир Ефимович, поглаживая свою (ладно, согласен) профессорскую, исключительно ухоженную (с седой нитью) бородку.
- Она в городе? - спросил Вадик, имея в виду некоторую географическую обособленность научного центра промышленного гиганта Сибири от административного и культурного.
- Она в Риге,- ласково пояснил доктор Лесовых, имея в виду еще большую географическую обособленность центра большой сибирской науки от юрмальского симпозиума (конференции, слета, девичника) работников сферы организации досуга и отдыха трудящегося населения.
Что ж, оплошав и оказавшись в глупом положении, Вадик-Дадик бесполезной (в чем убеждало выражение ее лица) попытке уговорить Мару подождать до среды предпочел, как ему казалось, пусть несколько унизительный, но, возможно даже, в случае удачи, и лучший, то есть не требующий объяснений с матерью, вариант,- прямую и откровенную (как мужчина с мужчиной) беседу с очень холеным (и борода отменная, и шевелюра благородная, и руки белые) доктором (а также первоклассным теннисистом) Владимиром Ефимовичем Лесовых.
Попросив Мару снять сабо и секунду отдохнуть в кресле смежной с коридором гостиной. Вадик проследовал за хирургом в кабинет, где тот, не предложив юному хаму выбрать между диваном и креслом, сам сел к столу и обратил к просителю всепонимающие, но холодные глаза.
Надо заметить, то ли вследствие своего медицинского образования, то ли по причинам иного, более личного (биологического) свойства Владимир Ефимомич детей не любил, а сына своей жены, наглого, самоуверенного Вадика, в особенности. И хотя барственное его лицо в нашей дурацкой ситуации и сохраняло невозмутимое выражение, желчные флюиды он, как видно, все-таки испускал в пространство, создавал беспокойство в эфире. Именно их влиянию, пожалуй, и можно приписать несколько не свойственный Купидону (сбивчивый и, признаться, слегка заискивающий) тон.
Поскольку доктору остались неведомы истинные обстоятельства дела, он не был, конечно, способен оценить благородство, право, редкое, да просто неслыханное в наши эгоистичные времена, с каким Вадюша взял чужой грех на себя. Зато доктор понимал другое: перед ним нахлебник и негодяй, севший неожиданно в калошу, и еще Владимир Ефимович понимал,- такого удачного случая слегка поучить мерзавца ему, может быть, больше никогда и не представится, поэтому, выслушав горестные сентенции пренебрегшего контрацепцией молодца, он, с полминуты потомив Купидона, сказал следующее:
- Знаете, Вадим Юрьевич, представьте себе, у нас здесь, в городке, здесь, в книжном, открылся отдел, торгующий отменными импортными книгами по искусству. Вы не поверите, но вчера среди новых поступлений я видел, не правда ли, фантастика, абрамсовские издания. Все, уверяю вас, как на подбор, но, признаюсь откровенно, все же Модильяни... Вы знаете это имя?.. Нет? Вот бумажка. запишите... так вот Модильяни в исполнении Абрамса - это не просто сто шестьдесят репродукций в цвете, это сто шестьдесят шедевров, способных смягчить любое сердце. М-да...
Владимир Ефимович помолчал, а затем добавил, как бы кстати:
- Ну, а... в общем, что касается ваших затруднений, то завтра после обеди я дежурю по отделению, так что в принципе, в принципе, хотя я надеюсь, вы отдаете себе отчет, с какими сложностями сопряжена попытка выручить вас и вашу знакомую, однако в принципе...
Впрочем, фразу доктор раздумал заканчивать, так и бросил, принципа не сформулировав, посмотрел сочувственно, побарабанил пальцами по столешнице и сказал: