Впрочем, Бог с ней, с физиологией и психологией тоже, вот он (хотел написать - слуга Мельпомены, но выяснилось, правильнее Евтерпы и Эраты,- от потери благозвучности расстроился и решил эрудицией не блистать), итак, вот он, Женя Агапов, стоит в пасхальных утренних лучах летнего (ура!!!) солнышка, а за спиной у него неплотно прикрытая, то есть, как и вчера, не запертая (sic!) дверь холла-фойе. С минуту он стоит среди всеобщего беззаботного чириканья и наконец, действительно ощутив себя целым и невредимым, делает шаг, другой, ступает резиновой подошвой на асфальт, по которому минут десять назад прокатилась забавная тележка на конной тяге и досаафовских дутышах, оглядывается и, выбрав направление, уходит в сторону белеющих за деревьями больших и высоких домов. Уходит навстречу свободе и счастью, однако грядущая радость, как это ни странно, меньше чем через два часа заставит его не только вернуться этой же дорогой, но и подняться на третий злополучный этаж с души воротящего общежития физического факультета.
Да, приходится согласиться, путь наших героев полон неожиданностей, но сие не дань условностям приключенческого жанра, а следствие мемуарного характера нашего сочинения. Иначе говоря, изобилие удивительных, а порою и просто невероятных событий отнюдь не авторский каприз, а всего лишь очередное скромное свидетельство верности того, что правда по части необычайного любой выдумке сто очков вперед даст. Итак, на втором этаже конструктивистского здания, именуемого торговым центром (ТЦ). у стойки с яичницей и томатным соком ждет Штучку встреча, то есть, стыдливо играя словами, Мара. Марина Доктор, беглая солистка вокально-инструментальною безобразия по имени "Шагая с песней".
Впрочем, пока Штучка идет к ней меж дерев но росистому асфальту, мимо гостиницы с неожиданным здесь, в сибирском центре умозрительного и рассудочного, джек-лондонским, клондайкским именем "Золотая долина", пока он у почты-телеграфа спрашивает у тетечки в вязаном сарафане (между прочим, доктора экономических наук), где тут можно поесть, пока он входит в ТЦ и поднимается по лестнице, ведомый запахом кофе, пока он это все делает, мы, дабы скоротать беседой время, расскажем, как раскованная прическа Лисы-Алисы превратилась в мальчишеский "гаврош". Виной тому ночная прогулка в черной дыре, подробности которой исчезли из памяти, а смола в волосах осталась. Отчаявшись отмыть окаянную, Лиса вознамерилась отстричь склеившиеся пряди, эстетического совершенства не добилась и была вынуждена обратиться к специалисту, он, женский мастер Анатолий (кажется, Анатольевич) Варенников, и помог ей расстаться с остатками каштанового оттенка, при сем, между прочим, назидательно заметив:
- Укоротить вам могу, а добавить, увы, гражданочка, не в силах.
Ну вот, а теперь мы можем, с явным расчетом на эффект, написать - когда вилка голодного Штучки опустилась на сытостью налитый глаз-желток, на шею страдальцу легла горячая женская ладонь и влажное дыхание, согрев затылок и ухо, вошло в него словом:
- Же-е-ееня.
Бывает, повторяем мы не без удовольствия. Бывает. И, с легким (ироническим) "кхе-кхе" поглядывая на от изумления прояснившуюся, столь анемичную с утра физиономию Штучки, отступаем, оставляем голубков вдвоем, отбрасываем на счетах судьбы костяшку суток обратно в общую кучу, возвращаемся в Южносибирск на потревоженную ночной стрельбой Аэроклубовскую улицу. Здесь, в доме номер двадцать шесть, мы не без основания надеемся получить объяснение чуду, чуду волшебного появления Мары у заброшенного в чужие, недружелюбные края Евгения за спиной.
Итак, когда веер дроби за стеной распахнул оконные ставни, Вадюша (Каповский), весь во власти сноровистого Притона, лежал на спине и тихонько хрюкал в подушку. После того как крики, шум и движение переместились в сад, он, внезапно оставшись в одиночестве и едва ли что-либо от смеси досады и удовольствия соображавший, еще пытался руками ловить свое счастье, и только когда собачья перекличка последовала за зигзагами погони, Купидон приподнялся с сырого ложа и с придыханием плохо себя осознающего человека спросил Риточку, стоявшую (надо же) уже в халатике, ухо к фанере, рука на щеколде:
- Ты чё!
На сие нелепое мычание лишенная плодов заслуженной победы Рита Захарова ответить не соизволила, она постояла некоторое время в той же напряженной киногеничной позе и затем все так же молча отодвинула щеколду, приоткрыла дверь и из темноты заглянула в совершенный мрак drawing room (горницы). В щелку струилась тишина и с ней едва различимый не то плач, не то всхлипывание.
- Одевайся, и быстро,- не оборачиваясь, объявила Рита глупо пялящему глаза партнеру, одернула халатик и исчезла за дверью.
Когда пару минут спустя Каповский уже обиженно шарился в горнице в поисках выключателя, из смежной, вроде бы Штучкой и Марой Доктор занятой комнаты до него донеслись звуки нервной возни, шелест одежды, скрип стульев, глухой стук роняемых предметов вперемежку с захаровским злым шипением:
- Да брось... совсем сдурела, что ли...
И в ответ Мариной капризной скороговоркой: