- И все же, и все же не знать Модильяни, Вадим Юрьевич, это моветон. Вам не следует, ей-ей не к лицу ограничивать себя университетским курсом. Не к лицу... - повторил доктор и, поворотившись к столу. погрузился в чтение, сим со всей определенностью давая невежественному Вадьке понять - пора очистить помещение настала.
Что ж, Купидон намек понял и незамедлительно ретировался. С победным, между прочим, настроением. Ах, он был доволен собой и радости не скрывал, галантно приглашая Мару "подышать".
- Дело решено,- горячо шептал он, выводя подругу на лестничную клетку и подхватывая под руку у двери, за которой (надо же, опять совпадение), в немалой степени удивляя и, пожалуй, раздражая Владимира Ефимовича, весь вчерашний вечер (в будни доктор трудился и слышать безобразие не мог) буйствовала Лиса-Алиса.- Сейчас мы сходим и приобретем маленький сувенир, памятный подарок, a little something, you know, для слуги Гиппократа. Сегодня приобретем - сегодня преподнесем,- пел Каповский, как видно, ни секунды не сомневаясь в отсутствии премиального согласия между планом и фактом, кое только и может заставить работников книжной торговли пренебречь в конце месяца (квартала, года) своим выходным.- Сегодня "спасибо", а завтра "пожалуйста", то есть после обеда you'll be welcomed.
Уф, не знаю, как уважаемых читателей, но автора уже тошнит от речей и поступков ловкача нашего Вадика, честное слово, так и тянет спустить гада с лестницы, толкнуть под грузовик или, на худой конец, опорожнить на его макушку кишечник какого-нибудь представителя пернатого мира. Однако чего не было, того не было, а историю переписывать не позволено ни быку, ни Юпитеру. Впрочем, осознавая свое бессилие в одном, автор тем не менее ощущает право на другое, иначе говоря, не видит греха в небольших пропусках (мест досадных и скучных), полагает допустимыми некоторые прыжки, кульбиты и сальто-мортале. А посему переведем часы на полчаса вперед и приступаем к описанию ссоры его и ее, начатой у витрины недавно открывшегося отдела "Книги иностранных издательств" и законченной на уже к исходу рабочего дня оживившейся улице.
Однако и ссору описывать автору противно, и слова участников припоминать не хочется и аргументы. Нет, нет, склока на почве денежного интереса, спор, кому платить. нет, увольте, только не в нашем, полном романтического идеализма приключении, не в русле (колее?) бескорыстной погони за мечтой... М-да... А платить надо было сто восемьдесят рублей, да-да, представьте себе, вообразите, не фарцовщику, не деляге-оптовику, а кассиру отдела (а может быть, черт ее дери, и секции) "Книги иностранных издательств" за этого, ну как его, Мдивани-Мастрояни, способного смягчить любое сердце, надо было отвалить не пять шестьдесят, не семь сорок и даже не пятнадцать девяносто две, а ровно сто восемьдесят колов (карбованцев, рубел'ей, сум'ов, сом'ов, манети... в общем, желтых казначейских билетов, подделка которых преследуется по закону). Сто десять сум'ов согревали карман Вадика (он сказал - восемьдесят), пятьдесят сом'ов и у Мары кое-что, что именно, знать не обязательно, но согревали. Впрочем, она сказала - двадцать.
Впрочем, какая разница,- и горькая правда, и нас возвышающий обман, и даже мудрое утешение - бедность не порок - положительно ничто привести наших героев к миру уже не могло.
Короче, как Мара и предчувствовала, Каповский оказался подлецом, ну а сама она, Марина Доктор (Сычикова), как и предполагал Вадик,- стервой. В общем, повернулась она к нему спиной и пошла куда глаза глядят, а он, горько изогнув рыцарский свой шрам, крикнул ей вслед: "Ну и дура"- и отправился к доктору Лесовых проситься на ночлег.
Такой вот подростковый (впрочем) любовный (а любви все возрасты покорны) треугольник - он, она и оплодотворенная яйцеклетка. Драма.