В начале десятого молодые люди, пристроившись, смешавшись с громкоголосой толпой утомленных вечерними увеселениями студентов, миновав бдительную (на лысину сориентированную) вахту, никем не замеченные, проникли в общежитие физического факультета Новосибирского государственного университета. Поднялись по лестнице, прошли коленчатым коридором, переглянулись у незапертой (!) двери с цифрами 319 и осторожно вошли.
Они вошли в лишенную лампы прихожую в тот самый момент, когда сюда же, в ограниченный стенами и дверьми неосвещенный объем, словно встречая дорогих гостей, из теплой, электричеством согретой комнаты вышли двое. Точнее, попытались. Распахнули дверь, но преодолеть низкий порожек не смогли и с грохотом необычайным распростерлись у ног недавних кинозрителей. Впрочем, живописности ради мы бессовестно приукрасили происшедшее. Выйти в самом деле пытались двое, но один (одна), хрупкая, маленькая девушка ухватилась за косяк и удержалась, а другой (один), не худой, не толстый, среднего роста молодой человек, он не устоял, соскользнула рука с хрупкого плеча, не нашла опоры нога, и. ух, Евгений Агапов, по прозвищу Штучка, второй раз за сегодняшний день низвергся к ногам наших друзей.
- Боже мой,- проговорила оставшаяся на своих двоих дама. конечно же, Лиса, Алиса Колесова, как видно, пока не преодолевшая рубеж, разделяющий возбуждающую и тормозящую фазы алкогольного отравления - Какой кошмар,сказала Лиса. - и это всего-то после полстакана.
Итак. если ей поверить и предположить, будто бы Штучка в самом деле (после всего за ночь и день день организмом пережитого) употребил полстакана бесцветной жидкости, за пятьсот миллилитров которой в те времена (вместе с посудой) просили три рубля шестьдесят две копенки, то очевидным становится совершенно невероятное - остальные четыреста граммов (пренебрегая совершенно ничтожным остатком на самом донышке стоящей посреди стола бутылки) находятся внутри такого субтильного существа, как Алиса.
Однако удостовериться сразу на месте, не отходя от кассы, в точности произведенного вычитания не удастся.
- Помогите ему,- проговорила Лиса, кивая на лежащего,- помогите, люди добрые, а то ему плохо. Уже в третий раз... Помогите,- повторила она и, съехав по косяку, присела на порожке, объяснив свое поведение словами: - Уф, уморилась...
Однако сие ее заявление не обозначило конец выпавших на долю Емели и Лысого испытаний. Так, если через каких-то минут двадцать после простых и эффективных гигиенических процедур Евгений (под влиянием гомеопатки Лисы хлебное вино действительно пригубивший) занял свое место на койке, то Алиса следовать примеру пионера не желала. Ее пытались уложить и уговорами, и силой, но, не пробыв в покое и минуты, Алиса поднимала голову, садилась, свешивала ноги и интересовалась:
- Видели дуру? Дуру лопоухую? Нет?! - удивлялась Лиса, кривя рот. Нет? Тогда наденьте очки и посмотрите... Все. Финиш,- говорила она и, для вящей убедительности приставив указательный палец к виску, вертела, изображая, конечно, недокомплект шариков (а может быть, кто теперь скажет, заход одного за другой).
Покрутив пальцем, покачав головой и по-женски горестно помычав. Лиса вдруг начинала шалить. Поначалу все норовила первым попавшимся в руки предметом (вилкой, книгой, башмаком) поразить убранную Емелей в угол у шкафа пустую бутылку. Однако всякий раз неудачно. Когда же недогадливый Мельник в конце концов вынес раздражавший Лису предмет за дверь, она переключилась на лампу, впрочем, и тут успеха не снискав.
Припадки самодовольства и шутовства сменялись приступами беспокойства и самокритики. Лиса становилась капризной, требовала найти ей "еще", просила открыть и без того распахнутое настежь окно. Пару раз спрашивала чернила и бумагу, сидела, склонившись над листом, размышляла, поминутно теряя шариковую ручку, и наконец отодвигала письменные принадлежности, неизвестно кому обещая:
- Завтра, это завтра.
Ложилась, вставала, роняла стулья и только около трех, устало пробормотав: "Ну, кто бы мог подумать", упала носом в подушку, забывшись, слава Богу, в безрадостной спиртуозной коме.
Но прежде чем погас свет и прекратилось нашествие свето- (в крове-) любивых долгоносых и чешуекрылых, прежде чем одна в тишине над острыми верхушками деревьев замерла ехидная луна, прежде Лысый все-таки не удержался (зануда) и задал очередной свой дурацкий вопрос:
- И часто с ней такое бывает?
- Знаешь,- сказал Емеля, но вместо честного "такое, вообще-то говоря, в первый раз" неожиданно брякнул, все окончательно перепутав в грачиковской, и без того многое неадекватно воспринимающей, голове: - Дело в том, что у нее начисто отсутствует рвотный рефлекс.
Ну и ладно, сказал, ляпнул, повернулся на правый бок... и довольно о нем и о Лысом, что лежал еще полчаса с открытыми глазами... Хватит, забудем о них, подхватим Емелину мысль, начнем с нее.