Он вышел из гостиницы рано утром, когда солнечные лучи ласково пригревали левую щеку, и шел бодро уже несколько часов, за это время успев выбраться из Каира и углубиться в песчаную бескрайность. Правда, предместья Каира он преодолел верхом на надменном верблюде с видавшим виды сидением на спине, поверх которого был наброшен цветастый коврик, на которого он и был усажен добрым египтянином, видимо, решившим избавить путешественника от шумной ватаги ребятишек, сопровождавших Владимир а веселой гурьбой, дергавших его за полы и рукава пальто и требовавших «бакшиш». Но на окраине города феллах забеспокоился и остановил верблюда, указывая рукой в сторону пустыни и встревожено повторяя слова «хатар», «морт» и «бедуан».
— Ялла! Ялла! — попробовал подбодрить его Соловьев, показывая вперед, однако хозяин верблюда был непреклонен.
— Халас! — подытожил он дебаты и протянул руку. — Бакшиш.
— Какой тебе бакшиш? — возмутился Владимир . — Бросаешь меня посреди дороги и бакшиш тебе. Ничего не получишь! — строго сказал он, но все-таки положил в темную ладонь несколько монет, чтобы унять собравшихся вокруг феллахов, которые, размахивая руками, о чем-то возбужденно кричали — то ли сердились, то ли спорили между собой.
— Хатар! Бедуан! — напоследок встревожено сказал ему провожатый, словно прощаясь навсегда и даже недолго еще шел следом на отдалении, видимо, рассчитывая, что путешественник одумается и запросится назад .
— Иншаала! — беспечно помахал ему рукой Соловьев, сообщив, что полагается на волю Аллаха, и дальше пошел один. Идти было не очень легко — ноги вязли в песке, но это его не расстраивало. Главное, он был один, и никто не мешал размышлять. Время от времени, чтобы не сбиться с южного направления, он поглядывал на низкое ноябрьское солнце, которое хотя и поднялось совсем невысоко, но, кажется, уже собиралось покатиться вниз за Нил к западной кромке горизонта. Несколько раз он останавливался и, сделав маленький глоток воды из прихваченной с собой небольшой бутыли, оглядывал окрестности.
