— Не только письмо автоматическое, но и значки я у тебя в тетради краем глаза углядел, — Ревзин глянул вопросительно. — Сейчас не хочу докучать расспросами, но… что за значки там у тебя в тексте? Шифр какой?
— Да-да… значки… Понимаешь, — Соловьев оживился, — в прошлый раз тоже много знаков было… и символов… и вот что интересно, безо всякого с моей стороны ожидания я обнаружил, что они восходят ни много ни мало — к традициям герметической египетской религии.
— Так ты считаешь герметизм египетской религией? — поинтересовался Ревзин.
— Пару раз даже упоминание было имени ее основателя — Гермеса Трисмегиста, или Трижды Величайшего. Он, кстати, ко мне сегодня приходил, — сказал Соловьев вполголоса, подавшись к приятелю.
— Гермес? В библиотеку? — невозмутимо уточнил Ревзин, пряча улыбку.
Соловьев не успел ответить, потому что из читального зала вышла мисс Литтл и направилась к ним. Лицо ее, видимо, с целью скрыть багровые пятна, выступившие от волнения, было обильно присыпано пудрой, что, в сочетании с высокой прической и открытым лбом придавало ей сходство с королевской особой.
— Господа, изволите ли вы продолжать занятия или на сегодня уже… достаточно? — спросила она, многозначительно посмотрев на Соловьева.
— Да-да, дорогая мисс Литтл, — смущенно улыбнулся тот, — уж пожалуй довольно на сегодня. Благодарю вас. Книги оставьте на мое имя, я еще с ними завтра поработаю. — Подожди минутку внизу, я только тетрадь возьму и вещи, — попросил он приятеля и направился в читальный зал.
Через полчаса Ревзин, поднявшись по лестнице, обнаружил Соловьева сидящим на верхней ступеньке с открытой тетрадью в руках.
— Ой, Саша! — радостно воскликнул тот, поднимаясь. — Я только на минутку присел.
— Да, ладно, чего уж там, — снисходительно улыбнулся Ревзин. — Говорил же я тебе, что библиотека Британского музея, как ловушка. Кстати, как думаешь, Владимир , лет этак через сто-сто пятьдесят потомки, верно, будут снисходительно посмеиваться над нашими духовными исканиями и иллюзиями? — вдруг спросил он, приостановившись.
— Над техническими достижениями может и будут, а что же касаемо души… — Соловьев задумался. — Вечное — не устаревает. Дай– то им бог до позабытых высот древней философской мысли подняться, к коим мы сейчас заново притрагиваемся…
* * *
