Наверху Димка вытер перепачканные руки о джинсы. Ладони неприятно пахли ржавчиной, глубоко въевшейся в поры. Димка огляделся. Опасливо переставляя ноги, прошелся вокруг огромной дыры. На самом краю, возле искореженного листа железа, сверкнуло металлом. Он наклонился, бережно поднял находку.
На ладони тускло поблескивал перстень-печатка в форме черепа.
«Димоооон…» - нехорошо протянул ветер.
Димка вздрогнул, торопливо, словно ядовитого паука, стряхнул находку. Вращаясь, череп полетел вниз, и беззвучно канул в черноте цистерны. Ни металлического грохота, ни всплеска… «Всплеск, - подумал Димка, - это должен быть всплеск…».
Странной тревогой тянуло оттуда. Не страхом высоты, или неизвестности, а какой-то чернющей безысходностью, как на пепелище жилого дома. При этом Дима точно знал, единственное, что ему угрожает, это провалиться сквозь прогнившую крышу. Пожар был и прошел, черная обгорелая плешь напоминает об этом, но гореть здесь больше нечему. Все, что могло погибнуть – погибло. Или все, кто…
Сверху открывался шикарный вид на редкий рыжеющий лесок, сквозь который петляла дорога. Вдалеке серебрилась речка, к ней медленно подползала, похожая на крупного жука, фигурка отца. Глубоко вздохнув, Димка развел руки в стороны, в безуспешной попытке обнять весь мир, пахнущий осенними листьями, сыростью и, совсем немного, нефтью.
Повинуясь внезапному порыву, Димка достал сотовый, и, не пользуясь записной книжкой, по памяти, набрал номер, который почти забыл. На другом конце линии, в городе, кажущемся отсюда игрушечной поделкой, сняли трубку, и звонкий голос радостно приветствовал его.
- Рита, - сказал Димка, - Рита, придешь ко мне на день рождения?
Рана в бедре оказалась пустяковой, почти не кровоточила. Значит, серьезные артерии не задеты. Дырка в животе – совсем другое дело. Упираясь спиной в стену, ногами взбивая ковролин в гармошку, я зажимал рану обеими руками, стараясь не заорать. Разорванные мышцы трепетали под пальцами, толчками выплевывали кровь. В полумраке квартиры она казалась черной и густой, как битум.
Сквозь пыльные плотные шторы просачивался ущербный свет. Серый, неживой. Какой неуютный рассвет! Ненавижу рассветы, но этот особенно гадок. Редкостное дерьмо даже для такой нерадостной штуки, как утро. Может быть это потому, что я умираю?
Боль оглушала, отнимала волю к сопротивлению. Что угодно бы отдал, чтобы это прекратилось! Осторожно попытался переменить позу, и громко выругался. Случайно оперся на поврежденную руку, и эта маленькая боль стала последней каплей в чаше моего терпения. Зубы заскрипели, запечатывая рвущиеся наружу крики.
- Болит? – долетело с противоположной стороны комнаты.
Размытый взгляд кое-как сфокусировался. Улиткой пополз вперед, через перевернутый стол, обломки стульев, погнутую металлическую стойку для одежды. Казалось удивительным, что взгляд-улитка не распорол нежное брюхо об усеивающие пол осколки.
Парень сидел у стены, совсем как я. Привалился, не в силах встать. Левая рука неестественно вывернута, спортивная куртка распорота на груди. Рваные полосы набухают красной влагой. Наголо бритый череп с плотно прижатыми ушами. В левом кровоточащая дырочка от вырванной серьги. Глаза бледно-голубые, водянистые и пугающе пустые. На впалой щеке глубокий порез. Густая рыжая щетина скоро превратится в бороду. Я впервые рассмотрел его вблизи. Так вот ты какой, цветочек аленький…
- Болит, да? - с притворным участием повторил он.
Я кивнул, экономя силы. Он тоже кивнул, удовлетворенно, как мне показалось. Не сразу, но я все же сообразил по взгляду, что спрашивал парень именно про руку. А следом, уже гораздо быстрее, понял, что это был он. Там, в арочном проходе, именно он нанес первый удар…
Меня уберег свист. Звук, с которым бита рассекает воздух, не спутаешь ни с чем. Не обрезок трубы или арматуры, не палка, а невесомая алюминиевая бита, что с равной легкостью отбивает бейсбольные мячи и почки припозднившихся прохожих. Угрожающий вибрирующий свист. Если слышишь его ночью, в темной подворотне, значит, ты стоишь непозволительно близко, и имеешь все шансы не услышать больше ничего и никогда.
Этой ночью удача оказалась на моей стороне. Я успел сгруппироваться, вскинул левую руку. Именно поэтому хрустнуло запястье, а не височная кость. Били умело, уверенно. Наверняка. Ночной бейсболист не боялся мокрухи.
Я зашипел от боли и злости. Подвыпивший мужик, идущий передо мной, обернулся. Истошный вопль зарикошетил под аркой. Мужик припустился со всех ног. Гулкое эхо преследовало его до самого подъезда. Заверещал домофон. Надежно клацнул магнитный замок. Безобидные, ежедневные звуки, не идущие ни в какое сравнение с хищным свистом алюминиевых бит.
Нападающих оказалось трое. Целая бейсбольная команда! Мягкие кроссовки, спортивные штаны, куртки с глубокими капюшонами, скрывающими лица. Ночь была их морем, а они – акулами. Парни двигались легко и проворно, скупыми взмахами заставляя меня прижиматься к стене. От их молчаливой слаженности щетинился загривок, и желудок покрывался ледяной коркой.
