Видимость приличия сохранялась недолго. До вечера они отирались на площадке, общались с соседями, курили, освещая черноту капюшонов тревожным алым светом. Я видел все… ну, почти все… не выдержав напряжения, я иногда убегал в свою комнату, нервно мерил ковер шагами, но тут же возвращался обратно. Наблюдать за угрюмыми фигурами было страшно. Но не видеть их, не знать, что они делают прямо сейчас, было стократ страшнее!
Они выждали вечер. И ночь. На рассвете они пошли на штурм…
- …куртка серая, спортивная, джинсы рваные…
Я с трудом улавливал смысл. Голос тусклый, глухой, точно придушенный подушкой. Это мой убийца еле говорит, или я еле слышу? Точнее говоря, кто из нас двоих теряет силы?
- А? – глупо переспросил я.
- …под ноль, уши поломаны… это после борьбы… нос еще… нос поломан, это на боксе уже, - монотонно бубнил он. – В ухе серьга… Ну?
Я так и не понял, повторяет он, или продолжает. Вернулась резкость, боль в разбитом теле отошла на второй план. Зато ожесточенно зачесалась правая ладонь. Говорят, к деньгам.
- Че молчишь, гнида?! – пролаял бритоголовый. – Вспомнил его?!
Острозубая ухмылка растянулась во весь рот. Щетина на впалых щеках встопорщилась колючками. Вот оно… Вспомнил его? Вспомнил. Странно, но я действительно вспомнил. Сложил целостный портрет из сумбурного описания.
Вновь зачесалась ладонь. Я машинально потер ее о карман, и зашипел от боли. Скрипя зубами, поднес ладонь к лицу. В центре угла, созданного линиями жизни и смерти, в коросте свернувшейся крови запеклось гнутое колечко с шариком. Неброское украшение из уха лежащего напротив меня человека.
- Из одной пары, - он кивнул, осторожно касаясь разодранной мочки. – Одна у меня, вторая…
Первого я швырнул через всю прихожую, на стол. Тот с хрустом сложился пополам, приложив нападающего обломком столешницы. Второго я собирался, без выдумки, воткнуть мордой в стену, расчищая путь в подъезд, а там уж… Но не сложилось.
Я ударил сбоку, раскрытой ладонью. Силы инерции хватило отбросить парня к вешалке, но руку мою обожгло с такой силой, что заныли зубы. Пальцы свело, словно от удара током. Стиснув источник боли горящей ладонью, я заверещал, завертелся в тесной прихожей, начисто забыв обо всем на свете. В бешенной карусели мелькали стены, оклеенные дешевыми обоями, обломки стола и торчащие из под них ноги, дверной проем, в который уже вламывался третий, и страшное вытянутое лицо с пустыми глазами и кровоточащей мочкой. Оно зависло передо мной на мгновенье, а потом в живот мне воткнулся огненный прут, проткнув податливое мясо до самого хребта.
Боль, что я испытал до этого, не шла ни в какое сравнение с тем адом, что разверзся в моих внутренностях. Меня нанизали, как червя на крючок, как бабочку на иголку, и все, что я мог – молотить кулаками изо всех сил, в пустой надежде достать хоть кого-нибудь…
Покрытые подсохшей бурой коркой пальцы лихо крутанули нож. Клинок вниз, оборот, клинок вверх! Фокус-покус! Острие вонзилось в пол, пробив доску ламината, по кромке лезвия скользнул проклятый блеск. Напыление, наверное, но мне хватило. Истерзанное нутро, - вот этим самым ножом истерзанное! – вновь загорелось.
Бритоголовый бросил заинтересованный взгляд на окно. Отвратительный рассвет занимался все сильнее, протискивался даже через плотные шторы.
- Знаешь, что теперь будет, да?
Я промолчал, хотя знал отлично. Этот поганец все рассчитал, и правильно выбрал время для штурма. До позднего вечера мне из дома не выйти, но я и не доживу до позднего вечера. Если только… Я собрал остатки сил и всю храбрость, которой даже в лучшие дни у меня было не слишком много.
- Знаю, - я старался, чтобы голос звучал уверенно, с вызовом. – Я перегрызу глотку тебе и твоим дружкам. Спущусь на первый этаж, позвоню в двадцать вторую квартиру. Там старики, они откроют соседу. Вырежу их, и до ночи буду лежать в темной ванной, восстанавливая силы. Дождусь, пока менты опечатают место преступления, а медики вывезут ваши трупы, и свалю к чертовой матери из этого сраного городишки. Вот, как будет!
Бритоголовый без рисовки вытащил нож из доски. Сжал так, что заскрипела кожа.
- Э, нееет… все будет совсем не так! Но ты, конечно, можешь попробовать…
Я свалился на пол, всхлипнул, переворачиваясь на живот. Проглотив собственный вопль, злобой и жаждой жизни пережигая боль, я пополз к нему, цепляясь за ламинат кривыми когтями. На ходу выпуская клыки.
*El momento de la verdad (исп.) – в испанской корриде - решающий момент поединка, когда становится понятно, победит матодор или бык.
Старый диван Сашка любил. Ну, может, любил не совсем правильное слово, но относился к нему очень тепло. Так, как только ребенок, все еще балансирующий на переходной грани между детством и юношеством, может относиться к неодушевленному предмету. Диван добыл еще Сашкин дедушка, в допенсионном прошлом - комендант местной администрации. Когда-то самые высокие чины Города, выходя на перекур, протирали штаны именно на этом обтянутом черной кожей красавце. А потом сменилась эпоха, а вместе с ней - стиль.
