«Да при том! – не выдержал, заорал в трубку Роальд. – Этот ребенок в клинике, он не совсем ребенок! В смысле, он не совсем человеческий ребенок. И прядка, которую ты передал Левшину, тоже не совсем человеческая! В ней много ланолина. Это такое специфическое вещество. Его так много, что это уже не человеческие волосы, считай, а звериная шерсть! Волосы, переданные тобой, просто нашпигованы пористыми клетками с большим количеством линолина! Типичная штука для животных, но ведь мы имеем дело вроде бы с человеческим ребенком!»
«Левшин советовался с кем-нибудь?»
«Конечно. Все с тем же профессором Рыбниковым. С кем еще? Он теперь попал во все энциклопедии, а раньше в Монголии любой дикий человек мог сорвать с него шапку. Живет в Бельгии. Я видел его отчеты в архивах. Да не Левшина отчеты, а его учителя. И не в научных архивах, а в архивах госбезопасности! Старик не простой, работал в закрытой шарашке, создавал для соввластей Нового человека. До тебя доходит? Неважно, кто подпустил меня к таким секретным бумагам, это к делу не относится, у меня свои каналы. Важно, что я своими глазами видел постановление Особой комиссии, созданной в сорок втором году при научном отделении Совнаркома. «Опыты межвидовой гибридизации должны быть продолжены». Доходит? «Опыты должны быть обставлены всеми необходимыми мерами предосторожности и протекать в условиях строгой изоляции женщин, исключающей возможность естественного осеменения».
«Ты об Офицере?»
«Я о профессоре Рыбникове».
«Не вижу разницы. Это один и тот же человек».
«Если ты, Кручинин, срезал прядку с живого существа, ученые всего мира с деревьев попадают. Так Левшин говорит. А если с покойника, то придется тебе указать захоронение».
«И что Рыбников ответил Левшину?»
«
«Это что-нибудь значит?»
«Откуда мне знать? Спроси своего Левшина. Он утверждает, что два слова его учителя стоят всей мировой философии.
К этому времени я вышел на западную сторону поляны, и связь прервалась.
Почти горизонтально метрах в двух над землей торчал толстенный, обломанный на конце сук. Сломанная верхушка затекла смолой, а близко к стволу висело лагерное би́ло – кусок рельса на обрывке колючей проволоки.
Стемнело. В небе высветились звезды. Однажды в такую ночь, вспомнил я, Харитон Пестов увидел в гостиничном окне звездное небо. Его тогда будто в сердце укололо.
– Еду и выпивку для горстки подлецов!
Евсеич торжествующе разбрасывал по траве таблетки.
Зачем они теперь, если он добрался до вечной молодости?
Годков триста-четыреста ему обеспечено, лишь бы не схлопотать пожизненное. А с остальным он сам разберется. Обязательно разберется. От Большой лиственницы исходил нежный неясный свет. Со всем Евсеич теперь разберется. Большая лиственница рвалась к звездам. Исполинская распахнутая антенна, удерживаемая, как якорем, лишь куском рельса. Колючки проволоки впились в напряженную древесину, сорвали часть платиновых чешуек, выдавили густую живицу – смолистую кровь.
Евсеич обернулся, моргнул и сделал первый шаг.
Кум заворчал и тоже шагнул, колыхнулись лиловые плавники галифе.
Каждая веточка теперь на Большой лиственнице светилась. Я посмотрел на Святого, но вот он показался мне вдруг потухшим. Взгляд брата Харитона обнесло неживым пеплом, как тогда на обеде в тесном салоне теплохода. Будто он увидел
Я тоже сделал шаг к волшебному дереву.
Увидев это, брат Харитон медленно покачал головой.
