Ясное дело, налицо так называемый процесс отторжения: модная экипировка, капризы и резкие перемены в настроениях подростков отталкивают и даже несколько шокируют родителей. Но черт возьми, девочке еще нет и двенадцати. А я не могу отделаться от мысли, что она ведет себя и выражается, как маленькая шлюха.
Да, тяжкое испытание. Всего год назад, когда она проводила у меня каникулы, между нами возникали блаженные моменты взаимопонимания. Мы уютно устраивались на диване, под одним пледом, и, тесно прижавшись друг к другу, с огромной упаковкой земляных орешков на животе, в двадцатый раз смотрели «Рони, дочь разбойника»; каждый раз она непременно брала из видеотеки этот фильм. Сложить головоломку «Конь и великан», сыграть в шашки — это и было счастьем. Я даже показал ей, как ходят фигуры в шахматах. Все это больше не срабатывает.
Когда мы идем по улице и встречаем компанию ее ровесниц, расфуфыренных примерно так же, как Люци, она, я думаю, меня стыдится. Стыдится моего брюшка, маленького двойного подбородка. Я невольно втягиваю живот и расправляю плечи. Потом, в машине, в метро, дома, она не разговаривает со мной, разве что обронит нечто невразумительное. Все ей кажется глупым, ничем не угодишь. На этой стадии раздражительности ей наверняка противен весь мой образ жизни, все, что связано со мной. Ей бы хотелось иметь отца, у которого много денег, который в каникулы слетает с ней на южный курорт и так далее. Уж во всяком случае не такого, как скучный, занудный, неспортивный учитель немецкого с тысячью книжек. Через несколько часов она, правда, успокаивается.
Но я все чаще думаю, что она видит во мне искаженное отражение самой себя, и оно ей очень не нравится. Она, конечно, догадывается, что, едва за ней захлопнется дверь, я поведу себя примерно так же, как она. В сущности, я только и делаю, что валяюсь на диване и смотрю всякую дрянь по телевизору, хотя на дворе прекрасная погода.
Кто знает, почему именно сегодня я раскопал папку с материалами о резком росте преступности среди девушек. Эта странная мысль пришла мне в голову недавно, когда я сидел и размышлял о том, что рассказала мне Петра по телефону несколько недель назад. Хотя речь шла совсем о другом, то есть о случае прямо противоположном.
Петра рассказала про одного отца, который избил чужого одиннадцатилетнего мальчика, так что ребенка пришлось отправить в больницу. Он был одноклассником Люци в начальной школе, а эта история, естественно, взбудоражила весь город. В голосе Петры звучала тревога, почти паника.
Дело в том, что мальчишка давно уже командовал другими детьми и в конце концов полностью подчинил их себе. Он постоянно шантажировал, мучил, унижал их, сколотил вокруг себя целый штаб подручных, и они слушались его беспрекословно. По его приказу они издевались над жертвами, но так изощренно, что не наносили настоящих, то есть очевидных, доказуемых травм. Жертвы подвергались избиениям, не жестоким, но регулярным, часто по многу раз в день. Разумеется, у жертв вымогали карманные деньги, но это еще не все. Парень предоставлял им на выбор: либо они признают его главенство, войдут в шайку и станут терроризировать других, либо и дальше будут подвергаться травле. Деньги рассматривались скорее как членские взносы.
Хотя шайка из техучилища и редко нападает на гимназистов, с которыми произведен раздел автобусных остановок, Люци, как, впрочем, и все дети, давно уже в курсе дела. От нее Петра и узнала подробности. Люци никогда ничего не рассказывала, поскольку в школе это считается вполне нормальным. Парни, дескать, все такие, заявила Люци. К тому же они принципиально не трогают девочек. Девчонки — дерьмо, не стоит марать рук, любит повторять главарь шайки, а потому, можешь себе представить, Люци это дело ничуть не волнует.
