Только один мальчик упорно сопротивляется приказам. Хотя он послушно отдает свои деньги, этого никак нельзя избежать, но все-таки дисциплина у него хромает: он отказывается принимать участие в издевательствах над другими учениками. Ясно, что его самого продолжают подвергать издевательствам. В какой-то момент у него настолько сдают нервы, что за обедом он вдруг разражается слезами, кричит, бьется в судорогах. А ябедничать, хотя бы и дома, запрещено, за это положена жесточайшая кара. Несмотря на это, парень раскалывается, и отец начинает действовать. Идет к директору, ставит в известность родительский комитет, те тоже пытаются что-то предпринять, усиливают надзор на переменах, стыдят банду перед всей школой, предлагают сообщить в полицию, предложение не проходит, и так далее. А главарь оказался настолько наглым и хитрым, что обвел вокруг пальца даже собственную мать. Со своей верноподданной командой он подкарауливает «предателя». Они избивают его, но так изощренно, что доказать ничего нельзя, и через него сообщают отцу, что теперь и он на очереди. Передай папаше, пусть ждет, я его достану, у вас же в доме, а твоей мамашке засунем бейсбольную биту. По вечерам он звонит в дверь квартиры, сквернословит в домофон и тому подобное. А мать главаря, чиновница налоговой службы, каждый раз, когда преследуемый отец звонит ей по телефону, обеспечивает своему отпрыску алиби. Семья на грани помешательства. И наконец этот человек, отец, в свою очередь подкарауливает одиннадцатилетнего паршивца и избивает его до полусмерти.
Все это для меня, право же, не новость. Но Петра рассказывает это в тревоге за Люци. И вроде как одновременно с упреком в мой адрес.
Что же я за учитель, если не выполняю своей воспитательной миссии. Вроде бы она хочет сказать, что такие люди, как я, в принципе виноваты в подобных эксцессах.
В какой-то мере ее обвинения меня задевают. Она права, я не справляюсь с моей ответственностью. Я бы рад, да не могу. С одной стороны. С другой стороны, меня в тот же момент охватывает злое безразличие. Катитесь вы все к черту, отцепитесь, сколько можно тащить вас на горбу, думаю я, имея в виду главным образом Петру. Она же сама некоторое время работала в школе, преподавала основы эстетики, тогда мы и познакомились. Она ненавидела свое дело, работа ее совершенно доконала, но не так, как Герту Хаммерштайн, а с точностью до наоборот. Петра очень быстро отчаялась и сдала позиции. И была рада, что рождение Люци дало ей повод окончательно порвать со своей профессией. Ей ли не знать, что значит быть школьным учителем. Теперь она преподает в этой «Школе фантазии».
«Молодым женщинам давно пора защищаться и нападать. Ведь они всегда только и делали, что уничтожали самих себя».
Кажется, именно эта фраза в какой-то статье спровоцировала меня перелистать материалы в папке. Даже если, а может быть, именно потому, что в инциденте, о котором мы говорили с Гертой, девочки вообще не фигурируют.
«Пытки и травмы, наносимые девичьей рукой, — читаю я, — новый феномен, отмеченный во всех социальных слоях». «Иррациональная жестокость, несопоставимая с вызвавшим ее поводом».
Наслушавшись таких историй, начнешь бояться собственной дочери. Вот она сидит перед телевизором, уставилась на экран с совершенно непроницаемым выражением лица, а я действительно не могу себе представить, что в ней происходит.
Если не вдаваться в суть, можно принять это за беспомощность. Разве что не совсем такую, как беспомощность зрителя. На экране вокруг тебя всегда толкутся эксперты, у которых ты, наверное, за столько-то лет кое-чему все-таки научился, а как же. Ты же сразу берешь быка за рога, умеешь, по крайней мере, ставить правильные вопросы.
Сегодня вечером снова ток-шоу типа «Стираем грязное белье»: «Моя подруга спит с моим лучшим другом», «Он меня бьет, но я его люблю» и тэ пэ. Речь о похабщине и насилии в средствах массовой информации, о том, не вредно ли это для молодежи и как защитить наших детей.
Ах, как озабоченно ты всегда на таких ток-шоу опускаешь углы своего красиво очерченного рта, как решительно, как отважно поворачиваешься всем корпусом к оппоненту! Ты собрал блестящий круг собеседников, в студии сплошь знаменитости. Высокопоставленный чиновник, почтенный интеллектуал, знаменитая мамаша, влиятельная дама, энергично агитирующая в пользу бедных детей, и сам министр юстиции. А ты, ты-то здесь, собственно, в какой роли? Нашего общего представителя и адвоката? Уважаемые дамы и господа, мы не знаем, что все это конкретно означает, насколько скверно обстоит дело, как следует к этому отнестись, мы только испытываем безотчетный страх, ощущаем смутную угрозу, помогите, пожалуйста, успокойте нас! Неужто это и впрямь та роль, которую ты взялся играть перед нами?
