Но могу тебе объяснить, в чем тут загвоздка, то есть загвоздка тут была всегда. Каждый раз никто меня не тянет за язык, и каждый раз я повторяю все ту же ошибку. Будучи в здравом уме, подставляюсь, как бы это сказать, под град ее упреков. Ведь знаю же, какая последует реакция на мои откровения, а удержаться все-таки не могу. То ли из какого-то странного упрямства, то ли из-за нелепого мазохизма, извращенной гордости. Себе назло.
А ей достаточно произнести одну фразу в ответ, чтобы я почувствовал себя полным идиотом. Безнадежным неудачником. От этого можно рехнуться. И мне, хоть ты лопни, не удается избежать этого проклятого ощущения. Уж как я старался: и орал на нее, и молча улыбался, и цитировал Гёте, и приводил разные педагогические афоризмы — все напрасно. Если уж эта мельница завертелась, ее не остановишь. Петра своими все более тяжкими обвинениями все больнее задевает столь чувствительные во мне струны кающегося грешника. Увы, мой оправдательный лепет становится все более беспомощным и жалким. И каждый раз последнее слово в принципе остается за Петрой.
Разумеется, и вчера она первая закончила разговор. Просто отключила свой мобильник. Но прежде дала мне понять, что в ближайшее время такое не повторится, уж она об этом позаботится. «Что ты имеешь в виду?» — я еще пытался хорохориться, но давно потерял кураж. А связь уже прервалась, и я остался один на один со своей бешеной обидой.
О, без вопросов, она об этом позаботится. О том, чтобы я больше не смог провести с моей Люци ни одной, повторяю, ни единой несчастной недели. Ведь и в прошлые годы она старалась всячески ограничить мое негативное излучение, якобы дурное влияние на то, что она с таким занудством называет семейной гармонией, на воспитание Люци, на ее так называемые отклонения.
При этом я знаю, что Петра реагирует на меня не менее предсказуемо, чем я на нее. При этом я даже знаю, что она и сама это знает. Что она точно так же не может сдержаться.
И все-таки. Я просто ничего не могу изменить. Я ее ненавижу.
А ведь безобидные игры дают подчас совершенно неожиданный эффект. Во всяком случае со времени нашего маленького приключения в шикарном ресторане я смотрю на Люци совсем другими глазами. Образ молодой женщины вытеснил образ ребенка. Я вдруг обнаружил, что она очень недурно выглядит в длинной черной кожаной куртке и узких гладких черных брюках, расклешенных внизу. И когда она стоит в дверях, перекинув через плечо черную гладкую сумку, и прощается, собираясь, например, прошвырнуться в город с Юлией, дочкой консьержки со второго этажа… Ну, доложу я вам.
Этот пробор сбоку — твой стиль, и волосы хорошо уложены. Bay, ты сегодня накрасилась аж к завтраку. Эта майка тебе идет. А с драконом лучше. Хотя серебряный дракон малость аляповат. Мне самому смешно. И все-таки приятно общаться с Люци на этом, как бы сказать, уровне. Я делаю ей комплименты, она ими наслаждается.
Люци и впрямь от этого тащится, просит совета, интересуется моим мнением на предмет того или иного сочетания, беседует со мной о стайлинге. Иными словами, она точно объясняет мне, что модно, что только входит в моду и что теперь никто ни за что не будет носить и так далее. А меня это и вправду интересует. То есть не ярлыки, конечно нет, я забываю их в тот же момент. Как бы это сказать, наверное, дело — в том, что она, скажем так, позволяет мне заглянуть в мир, откуда я, собственно говоря, изгнан.
Она хочет, чтобы я одобрил ее тени для ресниц. Она спрашивает, каким лаком ей покрыть ногти. Вчера днем я даже помогал ей делать педикюр. Сначала обрезал ногти, потом красил. В черный цвет. Она включила диск с летними хитами 98-го года и вальяжно разлеглась на диване, положив ступни мне на колени, прикрытые махровым полотенцем. И я обслужил ее как какую-то диву. Это было довольно забавно. Я хочу сказать, что никогда еще не делал ничего подобного; а ты, например, красил когда-нибудь ногти? Это не так-то легко, тем более когда у тебя страшно рябит в глазах. К тому же Люци постоянно шевелила пальцами. Дескать, я ее щекочу, я такой смешной и у меня такое напряженное выражение лица, когда я склоняюсь к ее ногам. Потом она снова пожелала выпить апельсинового сока. И стакан йогурта. И пусть я еще раз запущу ей песню «Куколка, будь моей Барби». И чем больше я пытался сосредоточиться, тем дольше пялился на ее ноги, каковые, казалось, вообще не собирались носить тело, которому принадлежали, такими они были розовыми и мягкими. Чем ближе я непроизвольно придвигал к ней голову, тем быстрее вращались пятна на сетчатке, рвались наружу из поля зрения. Как будто на стекло едущего автомобиля сыпался пепел, клочки сожженной газетной бумаги. Этакая своеобразная эйфория. Даже надвигающееся головокружение было приятным. Вроде легкого опьянения.
