Ребята начали носить здесь военные пилотки. Их сшила Зося Косыцаж — дочь лесничего из Чернихува. К этому времени численность отряда увеличилась. В Русоцице к нам присоединились товарищи, направленные ППР. Это были Тадеуш Грегорчик (Тадек), который убежал из Германии, Эдвард Богусь (Парасолька), Юлиан Дулёвский (Крук), Франек из Лончан, Юзеф и Франек Урбаниковы из Воловице, Ханыс из Каменя, а также Юзеф и Франек Моравские из Русоцице. Пришел к нам в отряд и молодой еврей Абрам, которого ребята из Русоцице долгое время укрывали от немцев. В результате отряд увеличился почти вдвое.
Мы подошли к Черной, где должны были встретиться с членами комитета ППР из Кшешовице, Менкини и Навойовой Гуры. Быстро установили связь с комитетом ППР в Менкине.
У Черной нас ждали двое мужчин, которые хотели вступить в отряд. Подозрений они у нас не вызывали. Говорили по-русски. Они рассказали, что бежали из лагеря и в этом районе установили связь с партией. Позднее выяснилось, что это был обман.
Я приказал отвести этих людей в лес, где расположился отряд.
Представил их Стахаку и другим товарищам. Бойцы с любопытством смотрели на пришедших. Я угостил их сигаретами. Закурили. Мы легко понимали друг друга.
— Я капитан НКВД. Попал в плен и, как вы уже знаете, бежал из лагеря, — говорил о себе тот, что был выше ростом. — Этот товарищ, — движением головы он показал на соседа, — бежал вместе со мной.
— Нам по душе такие люди, — сказал я. — Но каким образом вы сюда попали? Незнакомая страна, столько гитлеровцев…
Высокий пренебрежительно махнул рукой и проговорил:
— Что и говорить, тяжело было, но теперь мы среди своих.
— Да, — согласился я.
— Мне довелось познакомиться с целым рядом товарищей, — продолжал он. — Ячейки, комитеты ППР переправляли меня с места на место. Был я в Хшануве, Тшебине и еще в Мы-сля-хо-ви-це, — произнес он по слогам.
Он ссылался на товарищей, которых я знал. В частности, на Франека Зайонца и других. Товарищ капитана не произнес ни единого слова. «Неразговорчивый», — подумал я.
— Дайте мне самый лучший пистолет и патроны, — обратился ко мне капитан. — Хочу бить немцев.
Я, конечно, не мог этого сделать.
— Наши бойцы сами добыли себе оружие и не отдадут его. Если добудем еще, дадим вам, — объяснил я.
Капитану мой ответ не понравился. Он повысил голос. Стал раздраженным. Я пристально посмотрел на него, и что-то неприятно поразило меня.
— Вы неправильно ведете борьбу, — разошелся капитан. — Вы не должны нападать на поезда. Какая от этого выгода?! Лучше ударить по приходам, монастырям. Там, по крайней мере, деньги, богатства…
«Провокатор или сумасшедший? — мелькнула у меня мысль. — Надо проверить».
— Молчать! Я здесь приказываю! — не выдержал я. — Пока можете остаться с нами.
Еще в начале нашего разговора второй пришелец попросил отпустить его: он решил идти дальше, домой. Я не задумываясь разрешил ему идти. Взрыв негодования капитана и уход второго пришельца в то время я никак не связывал. У меня не было оснований не верить им. Но какой-то внутренний голос подсказывал мне необходимость быть осторожным, и тут я вспомнил случай, происшедший в Мехувском повяте. В созданный там первый партизанский отряд Гвардии Людовой Яна Швая (Секера) зимой этого года пробрался власовец, выдавший себя за советского полковника. Пробыв в отряде недели две, как-то вечером он бросил гранату в землянку, где находились бойцы. Несколько человек погибло, а несколько было ранено.
Вечером отряд покинул леса Черной, возле Кшешовице, и двинулся к Ойцуву, Оттуда мы должны были идти дальше к Коцмыжуву, затем повернуть на юго-восток, чтобы в конце перехода возвратиться в Подгале. Этот круговой марш на старую базу имел целью запутать следы отряда. Мы получили сигналы, что гитлеровцы хотят любой ценой уничтожить наш отряд.
Бойцы шли группками по два-три человека, спрятав оружие под одеждой. По дороге к Черной нам стали встречаться люди, по виду похожие на рабочих. Они заинтересовали нас. У одного из мужчин было распухшее от слез лицо. На щеке у другого выделялась сине-красная полоса. Женщина лет тридцати шла, плача вполголоса. Я подошел к ней. Левый глаз у нее распух.
— Что случилось? — спросил я, движением головы показывая на рабочих.
Женщина остановилась. Я стал просить ее рассказать, что случилось. В конце концов она согласилась. Работала она в ближайших каменоломнях по принуждению гитлеровцев. В каменоломнях этих, по ее словам, работала преимущественно молодежь из созданной гитлеровцами так называемой стройслужбы. Работа была тяжелой. Заработки нищенские.
— Сегодня в каменоломни приехали гестаповцы. Пробыли целый день. Это они так избили нас! — рассказывала женщина.
— Чего они от вас хотели? Сколько их было?
— Вызывали по нескольку человек в контору. Спрашивали, почему медленно работаем. «Слабая производительность», — кричали они. Меня, как и других, избили резиновыми дубинками. Били куда попало — по лицу, голове. Они должны остаться там до завтра.
— Сукины сыны, — процедил сквозь зубы кто-то из бойцов.
— Возле каменоломни есть вилла. Там они и остановились.
