— Так вот, тогда, — продолжал крестьянин, — мы решили, что вам нужно помочь. От того леска, где вы бились с немцами, до Велички пятнадцать километров, а до Мысленице — больше двадцати. Вам плохо пришлось бы, если бы гитлеровцы позвонили в Величку, — там у них много войск. Мы видели, как гитлеровцы несли раненого, как горели их машины. Стрельбу мы услышали, стоя у костела. Как только мы все это увидели, сразу поняли, что наши схватились с фрицами. Тогда-то мы полезли на телефонные столбы и перерезали все провода. Никто об этом не знает. Только трое своих, — закончил крестьянин, открыв в улыбке белые, крепкие зубы.
— Спасибо вам. Гитлеровцы действительно могли звонить и просить о помощи. А что в вашей округе слышно? Чем занимаются немецкие комендатуры? Как ведут себя?
— Когда лучше, когда хуже, как становится плохо, люди разбегаются, прячутся в лесу. Некоторых наших немцы вывезли в Германию за несдачу обязательных поставок. У нас не лучше, чем в других местах.
— А что думают люди о борьбе с оккупантами? — спросил я крестьянина.
Вопрос не озадачил его. Он ответил сразу:
— Мы так считаем: сидеть сложа руки и чего-то ждать нельзя. Нужно их как следует проучить, тогда они попритихнут. Только делать это нужно с умом. Вечно сидеть у нас они не будут, и им следует напомнить об этом. У нас поговаривают об организации. Вот я и бежал за вами, чтобы сказать это. — Он вытер пот со лба сухими, узловатыми пальцами. — Ну и жарища. Я принесу вам что-нибудь поесть и попить.
— Еда у нас пока есть, а вот пить нечего.
Я дал крестьянину денег. Минут через пятнадцать он вернулся. С ним пришли двое мужчин. Видимо, соседи. Они принесли бидоны с молоком и простоквашей, сметану, сыр, масло, яйца и табак. Гвардейцы подкрепились и расположились на отдых.
Солнце стало опускаться за синеющий на западе лес. Мы разговорились с крестьянами, которые все подходили из деревни. Появилась и молодежь — парни и девушки. Все толпились вокруг Володи. Он показывал на свою голову, пытался что-то объяснить. Иногда он пробовал вставить польское слово или даже целую фразу, и когда это ему удавалось, слушатели были в восторге.
Небо темнело. Сумерки сгущались. Солнце закатилось за лес, но крестьяне и не думали расходиться. Раздались грустные переборы гармошки. Как она оказалась в руках у парня с льняной чуприной, — никто не знал. Я сидел в окружении пожилых крестьян и их жен. Разговор шел о полевых работах, об урожае, но в конце концов все возвращались к одной теме — террору оккупантов. Слова крестьян были переполнены ненавистью к врагу. Кто-то из крестьян достал бутылку водки, расставил на траве стопки.
— За здоровье польских партизан. За погибель немцев!
Гармонист сменил хватающую за душу мелодию на веселую польку. Звуки ее понеслись над полями, теряясь где-то далеко за Рабой.
Бойцы начали танцевать. Каждый час сменялись караулы, и свободные от службы ребята до упаду кружились в лихой польке. К тому же месту, где отдыхал отряд, никто не подходил. Я запретил это, и крестьяне подчинились. Они смотрели, как гвардейцы сменялись на постах, и одобрительно кивали головами.
— Потанцуйте, командир, — приглашал меня белый как лунь крестьянин с рябым лицом. — Или боитесь наших баб?
Кругом засмеялись над шуткой крестьянина. Я встал и пригласил жену того крестьянина, который первым подошел к нам.
Время летело незаметно. Было уже за полночь. Мы больше не могли оставаться на одном месте. Я дал приказ к выступлению, поблагодарил крестьян за гостеприимство и сказал:
— Мы еще будем веселиться в свободной Польше. А теперь нужно идти дальше.
Стало рассветать, когда отряд переправился через реку. Некоторое время мы шли вдоль правого берега в высоком ивняке. Затем, обходя деревни, направились на юго-запад в сторону леса, раскинувшегося на склонах невысоких гор. Гвардейцев притягивало к лесу как магнитом. Бойцы оживились. Посыпались шутки. Каждый из нас верил, что лес даст нам защиту. К Мысленицкому бору мы приближались группками, но зрительной связи не теряли. Вскоре вступили в густую тень. Над нами, покачивая верхушками, величественно шумели стройные ели.
Я дал команду располагаться на отдых. После обеда небо затянули черные тучи. Стало темно. Подул сильный порывистый ветер. Деревья заскрипели, стали гнуться к земле. Послышались сильные раскаты грома. Бойцы бросились строить укрытие. В дело были пущены топоры, пилы. Не прошло и двадцати минут, как под деревьями выросло нечто вроде домика, прикрытого плащ-палатками.
Гроза бушевала до поздней ночи. Дождь лил как из ведра. Потоки воды с силой обрушивались на крышу нашего импровизированного убежища. Уровень воды в Рабе заметно поднялся. Река стонала. Мы ожидали, когда можно будет отправиться в путь для встречи с товарищами в Кальварьи и Вадовице.
Командующий округом Зигмунт еще в Коцмыжувском лесу приказал мне вернуться на троицу в родной район и провести совещание с партийным активом. Товарищи хотели увидеть гвардейцев, поговорить с ними.
