– Не хотела тебя расстраивать, Кати, но ты и без того скоро увидишь. Не двести. Дю Ром, пользуясь свои положением старосты, оштрафовала нас с тобой за пренебрежение обязанностями дежурных. Мы, представь, плохо, по ее мнению, отмыли вчера умывальни.
– Чего? – я остановилась и достала из портфеля «Свод». – Минус двести, минус пятьдесят, минус… Эта дрянь оштрафовала меня еще и за неподобающий вид на двадцать баллов?!
– Нас. Мы не запудрили прически перед пробежкой.
– Никто не пудрил.
– Староста сама выбирает, кого наказать. И да, ты скажешь, что за неподобающий вид положена десятка, но… – Делфин пожала плечами. – Перед произволом дю Ром мы бессильны.
– Проклятье! Бессильны! Перед произволом жалкой клевретки Мадлен, перед самой Бофреман, перед ее болваном-женихом! Нас может обидеть любой, кому дозволяется не пудрить прическу!
– Такова жизнь.
– Не хочу я такой жизни!
– Другой в Академии у нас не будет.
– Это мы еще посмотрим, – пообещала я. – Бежим, нельзя опаздывать к мэтру Мопетрю.
– Ты стала жестокой, Катарина, – сказала Делфин Деманже, когда мы с ней после отбоя лежали в своих кроватях. – Нет, милая, я тебя не осуждаю, обстоятельства…
Я тяжело вздохнула. Обстоятельства. Последним стала беседа с сорбиром Лузиньяком в фойе Цитадели знаний.
Я отправлялась на ужин в почти великолепном настроении. О коварной Мадлен не думала, о чудовищном балльном минусе думать себе запретила, тем более, что к вечеру минус двести семьдесят превратились в минус двести пятьдесят пять. Ничего, как говорится в обществе кухарок и садовников, курочка по зернышку клюет. А занятия в библиотеке и вовсе привели меня в благостное душевное состояние.
– Мадемуазель Гаррель, – ждал у колонны молодой человек в белоснежном камзоле.
Я вежливо поздоровалась. Обычно подвижное лицо рыжего сорбира сейчас напоминало гипсовую маску, он смотрел поверх моего плеча, как будто избегая прямого взгляда:
– Нам следует объясниться.
Приподняв удивленно брови, я ждала продолжения.
– То, как вы поступили с Мадлен де Бофреман – подло и бесчеловечно, – проговорил Лузиньяк безо всякого выражения. – Предположу, что, пользуясь покровительством монсиньора Дюпере, вы решились…
– Осторожней, месье, – перебила я, – пересказывание досужих сплетен может замарать вашу безупречность.
– Пользуясь покровительством ректора, – с нажимом повторил аристократ, – вы решили мстить каждому, кто, как вы думаете, хочет вас обидеть.
Болван! Безупречный болван! Ну и что мне теперь делать? Не драться же, право слово? Ах, если бы у меня было хоть чье-нибудь покровительство.
– Месье Лузиньяк, вы закончили? Мне хотелось бы успеть на ужин.
Он, наконец, посмотрел мне в лицо, как мне показалось, с удивлением:
– Мадемуазель Гаррель, поймите, никто не желает вам зла.
– Обещаю обдумать эту свежую мысль, коллега. И раз уж мы делимся сентенциями для размышлений, позволю себе предложить и вам одну. Мадемуазель Бофреман корпус филид сама перевернула на себя сосуд с разъедающей субстанцией. Кстати, вот и мой портшез, позвольте пройти.
Лузиньяк не пошевелился:
– Ваша тема ложна. Представить, что человек по доброй воле подвергнет себя чудовищным страданиям… тем более, девушка…
– Мне нечего добавить.
– Мадлен умирала от боли несколько часов.
– Не умерла? Тогда передавайте ей пожелания скорейшего выздоровления.
Не знаю, как это называется у сорбиров, филиды пользуются термином «раскачка». Кажется, я «раскачала» Лузиньяка: его лицо исказила болезненная гримаса, глаза блеснули яростью:
– Вы, Гаррель, страшное существо! Демон разрушения! После вас остаются руины и пепелища. Вы разрушили карьеру Шанвера, разбили сердце Брюссо, покалечили Бофреман! Что теперь? Какую кару вы подготовили мне?
Судя по всему, раскачка у нас произошла взаимная – меня буквально затрясло от возмущения, и я воскликнула:
– У вашего Брюссо нет сердца! А подруга Мадлен наверняка носит в груди клубок змей вместо этого органа! Шанвер? Неужели, если бы он меня не проклял…
– Арман вас не проклинал!
Мы практически орали друг на друга.
– Ложь! Вы там были вместе со мной! В грм…грм… на грм… – клятва Заотара мешала говорить, я топнула ногой.
– Шанвер использовал сорбирское заклинание, чтоб разбить мудру «феникс», которую я на вас по ошибке наложил!
Дионис холодно улыбнулся и продолжил преувеличенно спокойным тоном:
– Кстати, вот вам великолепное оружие против меня. Жалуйтесь монсиньору, он непременно исключит меня из академии.
– Простите? – я растерялась. – «Феникс»? Это сложная консона?
Молодой человек почему-то тоже растерялся:
– Магия сорбиров… Но почему я сейчас… – он тряхнул головой, поправил растрепавшиеся волосы. – Не важно. Арман пострадал напрасно, и если случай с Шанвером я мог счесть вашей, Гаррель, ошибкой, ситуацию с Мадлен…
– Погодите. Получается, Шанвер сплел безупречное кружево, чтоб деактивировать ваше? Ту самую согревающую мудру, которая заставляла меня страдать от жары?
– Эти страдания несравнимы с мучениями Бофреман.
