И в этот момент вошла Шоша. Господи Боже! Отец наш небесный! Сколько сюрпризов принес этот день, один удивительнее другого. Или глаза мои обманывают меня? Шоша не выросла и не повзрослела. Я изумленно взирал на это чудо. Нет, все же немного она изменилась. Подросла на один-два вершка и внешне переменилась немного. На ней была стираная-перестираная юбка, а кацавейка – я мог бы в этом поклясться – была та же самая, что и двадцать лет назад. Шоша стояла в дверях с фунтиком сахару в руках и смотрела на нас. То же изумление было в ее глазах, как в детстве, когда я рассказывал ей свои фантастические истории.
– Шоша, ты знаешь, кто это?
Шоша молчала.
– Это Ареле, сын реб Менахем-Мендла Грейдингера.
– Ареле, – повторила Шоша, и это был ее голос, хотя и не совсем тот же.
– Положи сахар и сними жакетку, – сказала Бася.
Шоша положила кулек на стол и сняла свою кацавейку. Фигура девочки, лишь слегка обозначались груди. Юбка была ей коротка, и при свете газовой лампы невозможно было определить, какого она цвета: то ли серая, то ли голубая. В таком виде во время войны возвращали одежду после дезинфекции: застиранную, блеклую, сморщенную, будто ее жевали. В Варшаве все женщины носили тонкие чулки «паутинка», а на Шоше были простые бумажные чулки в резинку.
Бася принялась рассказывать:
– Война и нужда доконали нас. Ипе умерла вскорости после того, как вы уехали в деревню. Она простудилась, у нее был жар, и она лежала в постели. Кто-то донес, тогда приехала карета «скорой помощи» и увезла ее в госпиталь. Восемь дней ее трепала лихорадка. Нас к ней не пускали. В последний раз, когда я пришла к госпиталю, привратник сказал мне: «Bardzo kiepsko»[46], и я поняла, что она умерла. Зелига не было тогда в Варшаве. Он не приехал даже на похороны дочери. Только через четыре года удалось поставить камень на могилу Ипе. А Тайбеле выросла, храни ее Господь! Она умница, хорошенькая, образованная – чего еще желать? И ходила в гимназию. Теперь работает бухгалтером на матрацной фабрике. У них там оптовая торговля. По четвергам она подсчитывает, сколько должен получить каждый, и отдает списки кассиру. Если она не подпишет, никому не заплатят. Молодые люди бегают за ней, но она говорит: «У меня еще есть время». Тайбл не живет с нами, только приходит на субботу и праздники. Она снимает квартиру вместе со своей подругой на Гжибовской. Если людям сказать, что живешь на Крохмальной, никто не возьмет замуж. Шоша дома живет, сам видишь. Ареле, и вы, милая пани, снимайте пальто. Шоша, что ты стоишь как чурка! Пани приехала из Америки.
– Из Америки, – повторила Шоша.
– Присаживайтесь. Сейчас будем чай пить. Может, поужинаете?
– Благодарю вас, мы не голодны, – сказала Бетти и подмигнула мне.
– Ареле, твои родители так и живут в местечке?
– Отец недолго прожил.
– Он был необыкновенный человек, прямо святой. Я, бывало, приходила к нему за советом. Он никогда не смотрел на женщин. Только я входила, он отворачивался. Всегда за книгой. Такие огромные книги, прямо как в синагоге. Отчего он умер? Теперь уже нет таких евреев. Даже хасиды теперь одеваются как поляки – короткий пиджак, лакированные ботинки. А мать? Еще жива?
– Да.
– А твой брат, Мойше?
– Мойше теперь раввин.
– Мойше – раввин?! Ты слышишь, Шоша? Он был такой крошка! Еще не ходил в хедер.
– Нет, он ходил в хедер, – возразила Шоша. – Здесь, во дворе, к сумасшедшему меламеду[47].
– Ох! Годы идут. И где же он теперь раввин?
– В Галиции.
– В Галиции? А где это? Это ужасная даль, – сказала Бася. – Когда мы жили в доме номер десять, Варшава была в России. Везде были русские вывески. Потом пришли немцы, и с ними голод. Потом поляки шумели: «Nasza polska!» Многие наши парни пошли в армию к Пилсудскому, и их убили. Пилсудский дошел до самого Киева. Потом их отбросили к Висле. Люди думали, что придут большевики, и среди босяков начались разговоры, что надо перерезать всех богачей и забрать у них деньги. И большевиков прогнали – прогнали оттуда, прогнали отсюда, – а легче жить не стало. Зелиг ушел от нас. Такое здесь было! Я расскажу тебе в другой раз. Люди научились думать только о себе. Перестали заботиться даже о своих близких. Злотый падает, доллар поднимается. Здесь доллары называют «локшен» – «лапша». Все дорожает, дорожает. Шоша, накрывай на стол.
– Скатерть постелить или клеенку?
– Пусть будет клеенка.
Бетти дала понять, что хочет мне что-то сказать. Я наклонился, и она прошептала:
– Если хотите, оставайтесь, я уйду одна. Я не смогу здесь есть.
– Башеле, Шоша, – сказал я. – Для меня огромная радость снова вас видеть. Но эта пани должна идти, и я не могу допустить, чтобы она ушла одна. Я потом вернусь. Не сегодня, так завтра.
– Не уходи, – попросила Шоша. – Однажды ты ушел, и я думала, ты никогда не вернешься. Наш сосед – Лейзер его зовут – сказал, что ты в Варшаве, и показал в газете твою фамилию, но там не было адреса. Я думала, ты совсем забыл нас.
– Шоша, не проходило дня, чтобы я не думал про вас.
