Я пришел домой в восемь утра. По дороге в трамвае я глянул в зеркало – бледное небритое лицо. Пришлось пораньше уйти из отеля, пока горничная не принесла завтрак. Трамвай был набит битком. Рабочие, мужчины и женщины, ехали на службу. У всех свертки с завтраком под мышкой. Рты раздирала зевота. Дождь шел всю ночь, небо плотно заволокли тучи, и было темно, как в сумерки. В трамвае горел свет. Кругом угрюмые, озабоченные лица. Казалось, каждый старается понять, зачем для него начался этот день. Какой смысл во всей этой круговерти? И к чему все это? Я представил себе, что было бы, если б все вдруг поняли свою ошибку и спросили: «Как это мы так промахнулись и не увидели того, что невозможно не увидеть? И неужели поздно исправить это?»
Дверь мне отперла Текла. Ее глаза выражали упрек и, казалось, говорили: «Ну и сумасброд!» Но она только спросила, не буду ли я завтракать. Я поблагодарил и сказал, что попозже.
– Вам не повредил бы стакан кофе, – сказала Текла.
– Ну хорошо, дорогая Текла, – ответил я и протянул ей злотый.
– Нет, нет, нет, – запротестовала девушка.
– Возьмите, Текла, вы славная девушка.
– Вы так добры. – И она покраснела.
Открыв дверь в свою комнату, я увидел, что кровать застелена, занавески задернуты еще со вчерашнего дня. Я растянулся на одеяле и попытался успокоиться. Никогда еще ночь не казалась мне такой длинной. Однажды мать рассказала мне сказку про ешиботника, одержимого нечистой силой, который наклонился над тазом с водой, чтобы помыть руки перед обедом, и за это мгновение прожил семьдесят лет. Нечто подобное случилось и со мной. В течение одного вечера я нашел свою потерянную любовь, стал жертвой соблазна и предал ее. Я украл любовницу у своего благодетеля, лгал ей, рассказами о своих приключениях возбудил в ней страсть, доверил ей свои грехи, о которых сам не мог думать без отвращения. Из импотента я вдруг превратился в сексуального маньяка. Мы напились, поссорились, потом целовались, осыпали друг друга оскорблениями. Я действовал как беззастенчивый совратитель и тотчас же страстно каялся. На рассвете какой-то пьяница пытался вломиться к нам в номер, и мы были уверены, что это Сэм Дрейман вернулся, чтобы застать нас врасплох и наказать, даже предать смерти.
Я задремал. Текла разбудила меня, принесла кофе, булочки и яичницу. Она не слишком-то обращала внимание на мои приказания. Подобно сестре или матери, она действовала по собственному разумению. Текла смотрела на меня понимающе. Когда она поставила поднос, я обнял ее сзади и поцеловал в затылок. На мгновение Текла замерла.
– Что это вы делаете?
– Давай сюда губы!
– Разве можно?! – Она приблизила свои губы к моим.
Я поцеловал ее долгим поцелуем. Она тоже поцеловала меня и прижалась ко мне грудью, не сводя при этом глаз с двери. Девушка рисковала своей репутацией, своим местом. Она тяжело дышала и рвалась из моих рук. Потом сжала мои запястья своими крестьянскими руками и прошипела, как гусыня: «Хозяйка может войти!» Потащилась к двери, шаркая по полу ногами с широкими лодыжками. Мне припомнилась фраза из книги «Пиркей авот»[51]: «Один грех влечет за собой другой». Отхлебнув кофе, я откусил кусок булки, попробовал яичницу, скинул ботинки. На столе лежала пьеса, но писать я был не в состоянии – лежал на постели и не мог ни заснуть, ни по-настоящему проснуться. Во всех моих рассказах герой желал только одну женщину, сам же я хотел заполучить весь женский род.
Наконец удалось задремать. Мне приснилось, что я пишу пьесу. Я ставил кляксы, чернила кончались, бумага рвалась, и я не разбирал собственный почерк. Открыл глаза и взглянул на часы: десять минут второго. И здорово же я проспал. Шоша ждала меня к двум, а еще надо было умыться и побриться. Я решил прийти к Шоше с коробкой конфет. Больше не надо было красть шесть грошей у матери из кошелька, чтобы принести Шоше шоколадку – в кармане были банкноты, полученные от Сэма Дреймана.
Я все делал второпях. Идти пешком до Крохмальной было слишком долго, и я взял дрожки. Когда я остановился у дома № 7, было уже пять минут третьего. Казалось, я даже ощущаю, как волнуются мать и дочь. Вошел в подворотню, пробежал через двор, едва не угодив в яму, которую вчера вечером, в темноте, благополучно обошел. Открыв дверь, я увидел, что в квартире прибрано, как в праздник. На столе скатерть, фарфор. На Шоше – субботнее платье и туфли на высоких каблуках. Теперь она не была похожа на карлицу, просто девушка маленького роста. И волосы у Шоши были уложены по-другому – в высокую прическу. От этого она тоже казалась выше. Даже Бася принарядилась в мою честь. Я протянул Шоше конфеты, и она подняла на меня глаза, полные смущения и блаженства.
– Ареле, ты настоящий джентльмен, – сказала Бася.
– Мама, могу я открыть это?
– Почему бы и нет?
Я помог ей. В кондитерской я попросил дать мне самые лучшие конфеты. В красивой черной коробке с золотыми звездочками лежали конфеты, каждая в чашечке из гофрированной бумаги, в отдельном углублении, и все разной формы. На щеках у Шоши появился румянец.
– Мама, ты только посмотри!
