Сперва я сопротивлялся. Я правил пьесу после Бетти и Бандера, правил грамматику и язык, но скоро понял, что противоречия, нелепости, различия в стиле – все это растет быстрее, чем я в состоянии исправлять. Невероятно, но Сэм тоже приложил руку к пьесе. Это напоминало историю, которую в детстве рассказывала мне мать, – об ораве чертенят, которые ворвались в местечко и перевернули все вверх дном: водовоз стал раввином, раввин – банщиком, конокрад – писарем, а писарь – извозчиком. Черт стал управлять ешивой, и в синагоге произносили проповеди, состоящие из проклятий. Вампир прописывал от болезней козьи катышки и шерсть теленка в смеси с лунным соком и спермой каплуна. Козлоногий дьявол с оленьими рогами стал кантором, и в радостный праздник Симхес-Тойре в синагоге раздавались жалобные причитания, как в день Девятого ава. Такая же чертовщина вполне могла получиться из моей пьесы.
Телефон звонил не переставая. Текла даже не брала трубку – все равно звонили мне. Актеры и актрисы ссорились друг с другом, с Бетти, с Давидом Липманом, а тот, в свою очередь, грозился уйти из труппы. Почти ежедневно выдвигал все новые и новые требования секретарь профсоюза. Актеры жаловались, что американский миллионер обманул их и мало заплатил. Владелец театра вдруг решил, что он заключил невыгодный контракт и ему следует получить больше. По телефону изливал душу Сэм Дрейман. «Если евреи способны на такое, – причитал он, – то Гитлер прав».
Я пытался подбодрить других, но сам был на грани нервного припадка.
Время проходило в суете. Я перестал разговаривать с Шошей и Басей и, когда приходил к обеду, сидел молча. Я даже забывал подносить ложку ко рту, и мне надо было напоминать, что суп остынет. Посреди ночи, после двух-трех часов сна, я просыпался от сердцебиения, весь в испарине. Во сне мои собственные неприятности были перемешаны с мировыми проблемами. Гитлер, Муссолини и Сталин ссорились из-за моей пьесы, и поэтому начиналась война. Шоша пыталась заступиться за меня. Когда я просыпался, эти крики продолжали звучать у меня в ушах. Волосы прилипали ко лбу, тело зудело и чесалось. Я просыпался с сухостью во рту, коликами в животе, резью в мочевом пузыре. Меня била лихорадка. Я задыхался.
Уже близился рассвет, а я все еще сидел и делал подсчеты. Я взял у Сэма больше денег, чем собирался. Дал Басе еще денег на еду, заплатил вперед за квартиру. Одолжил немного Доре, хотя и знал, что она никогда не вернет.
Этой ночью я уснул в три часа. Без десяти девять меня разбудил телефонный звонок. Текла приотворила дверь: «Это вас».
Звонила Бетти. Она спросила:
– Я тебя не разбудила?
– Да нет.
– Я провела ужасную ночь. Такого и худшему врагу не пожелаю.
– Что случилось?
– О, Сэм изводит меня. Он устраивает безобразные сцены. Говорит такие чудовищные вещи, что я иногда думаю, что он не в своем уме. Вчера он выпил полбутылки коньяку. Ему нельзя этого делать, у него больное сердце и увеличена простата.
– Чего же он хочет?
– Все расстроить, да и самого себя доконать. Он больше слышать не хочет о пьесе. Каждую секунду у него новая идея. Он устраивает такой тарарам, что слышно на весь отель. Я хочу напомнить тебе, что сегодня репетиция. После сегодняшней ночи мне так же хочется играть, как тебе танцевать на крыше. Но нельзя же допускать, чтобы все и дальше висело в воздухе. Иногда мне хочется бросить все и удрать куда глаза глядят.
– И тебе тоже?
– Да, и мне. Он вдруг стал жутким ревнивцем. Мне кажется, он знает про нас, – сказала Бетти, понизив голос.
– Что знает?
– Он сейчас слушает. Кладу трубку.
Я стоял около телефона в предчувствии, что сейчас он зазвонит снова. Так и есть. Я поднял трубку и сказал:
– Да, Селия?
Ответа не было, и я было решил, что ошибся, но тотчас же услышал голос Селии:
– Вы пророк? Или цыган?
– В Гемаре сказано, что после разрушения храма Бог дал силу пророчества безумцам.
– Вот как. Так сказано в Гемаре? Вы сумасшедший, но вы еще и совершаете литературное самоубийство. Я лежу по ночам без сна и тревожусь о вас. Геймл спит как бревно. В ту минуту, как голова его касается подушки, он начинает посвистывать носом, и так до утра. Но я не сплю. Временами мне кажется, что это вы разбудили меня. Слышу, как вы зовете: «Селия!» Это все нервы. Однажды показалось даже, что вы стоите в дверях. Или это было ваше астральное тело? С вами что-то творится. Морис читал пьесу. Сэм дал ему экземпляр. Не хочу повторять, что он сказал. Я слыхала, что это больше не ваш текст, все исковеркано. Какой во всем этом смысл?
– Смысл тот, что уже ни в чем не осталось смысла.
