– Не знаю. Сейчас все погашу. Не понимаю, что со мной творится. Одно несчастье за другим. Посмотри на мои глаза. Идем-ка!
Бетти схватила меня за руку и потащила к окну. Жестами показала, чтобы я молчал. Начала говорить шепотом, временами переходя на крик. Похоже, в ней скопилось так много слов, что она была не в силах удерживать их в себе.
– Я начала звонить тебе с десяти утра и звонила до ночи. Где ты был – у своей Шоши? Цуцик, у меня никого нет здесь. Только ты. Знаешь, Сэм – святая душа. Никогда бы не подумала. О, если бы я знала. Была бы с ним нежнее. Должно быть, я стала верующей. Боюсь только, что слишком поздно. У него было носовое кровотечение. Завтра здесь консилиум. Я позвонила в американское консульство, и все устроилось. Предлагают поместить его в частную клинику, там врачи лучше, но он хочет только в Америку. Вчера вдруг подозвал меня и говорит: «Бетти, я знаю, ты любишь Цуцика, и незачем отрицать это». Я так была поражена, что призналась во всем: заплакала, а он поцеловал меня и назвал дочкой. У Сэма есть дети, но мать настроила их против отца. Они таскали его по судам, пытаясь заполучить наследство еще при его жизни. Погоди, он просыпается.
Сэм поднял голову и прокашлялся.
– Бетти, где ты? Почему так темно?
Она подбежала:
– Сэм, милый! Я надеялась, что ты поспишь подольше. Цуцик здесь.
– Цуцик, подойдите сюда. Бетти, зажги свет. Пока я еще дышу, не хочу лежать во тьме. Цуцик, вы видите, я очень болен. Я хочу поговорить с вами как отец. У меня два сына, оба адвокаты, но никогда в жизни они не обращались со мной как с отцом. Хуже, чем с посторонним. Есть у меня зять, но и он не лучше. А с ним и дочь стала ведьмой. Мне уже давно не очень-то хорошо. Неожиданно навалилась старость, сердце, желудок, ноги – все сразу. По двадцать раз на дню я бегаю – простите! – в туалет, но помочиться не могу. В Нью-Йорке у меня свой врач. Каждые три месяца он проводит обследование, назначает массаж. Он против операции – считает, что сердце не выдержит. Здесь, в Варшаве, у меня не было врача. Да и театр отнимал у нас столько сил, что я все забросил. Мой доктор запретил мне пить – виски раздражает простату, это нехорошо для мочевого пузыря, и одно из двух… но ведь не хочется же думать, что я уже сыграл в ящик. Берите стул, садитесь. Вот этот. И ты тоже, Бетти, милая. О чем это я говорил, а? Да, боюсь, что Бог уже хочет призвать меня к себе. Он, вероятно, стал бизнесменом и желает, чтобы Сэм Дрейман его консультировал. Раз пришло время, надо идти. Если даже операция пройдет благополучно, я все равно проживу недолго. Я думал, что здесь потерял в весе, а оказалось, прибавил фунтов двадцать. Как тут соблюдать диету? Мне по вкусу здешние блюда – все приготовлено так по-домашнему. Ну да ладно…
Сэм закрыл глаза, помотал головой, снова открыл и продолжил:
– Цуцик, сегодня Йом-Кипур. Я думал, буду в состоянии пойти в синагогу. Есть тут одна, на Тломацком, не хуже, чем у хасидов на Налевках. Купил места. Но человек предполагает, а Бог располагает. Буду откровенен: если мне суждено уйти, не хочу оставлять Бетти на произвол судьбы. Знаю про вашу связь – Бетти призналась мне. Да и прежде о ней знал. В конце концов, она молодая женщина, а я старик. Когда-то и я был настоящим мужчиной, мог быть о-го-го еще каким любовником, мог устроить женщине настоящий ад, но, когда тебе за семьдесят и у тебя повышено давление, ты уж не тот. Она винит себя за то, что принесла вам несчастье. Я тоже надеялся, что пьеса будет иметь успех, да, видно, не суждено. Было слишком много болтовни. Послушайте теперь меня, не перебивайте, очень прошу, и подумайте над тем, что я скажу. Вы – бедный молодой человек. Вы – талантливы, но талант подобен алмазу – его надо шлифовать. Я знаю, что вы связаны с какой-то больной, недоразвитой девушкой. Она тоже бедна, и что тут еще скажешь? Два трупа пустились в пляс. Здесь, в Польше, ждать добра не приходится. Эта скотина Гитлер скоро будет здесь со своими наци. Начнется война. Американцы помогут, как это было в последнюю войну, но сначала наци расправятся с евреями: евреи будут истреблены. Еврейская пресса уже встревожена. Никто не издает книг, а то, что ставят на сцене, – отвратительно. Как вы будете устраивать жизнь? Писатель тоже должен кушать. Даже Моисею приходилось есть. Об этом говорится в святых книгах.
