– Ага. Галчонок мой, – снова улыбнулся я.
– Красивая девушка.
– Вот и я постоянно спрашивал, как ее вообще угораздило в деревне родиться. Шутит, что мамка наблядовала, но я знаю, что Галкиного отца она любит пуще жизни. Как и дочь свою. Меня они тоже приняли, как родного. Ни словом о прошлом моем не обмолвились, хотя Галка все им рассказала. Наоборот, как мне кажется, порадовались, что нашелся наконец-то кто-то для их дочки. Ну а Галка быстро в совместную жизнь втянулась. В бабушкиной хате мы ремонт сделали, благо, что денег хватало. Электрик, к тому же непьющий, всегда в деревне нарасхват. Скотину докупили, участок расширили, когда соседка рядом померла.
– Как в прошлом? – хитро прищурившись, спросил Иван.
– Не, что ты, – рассмеялся я. – По закону все. Дети бабки этой из города приехали, ну мы им предложили участок с домом купить. Возиться им со всем этим не хотелось, так что удалось почти за бесценок сторговаться. Галка поначалу сама хотела хозяйством заниматься, да я не позволил. Видел, в каких баб превращаются деревенские девчата, когда спину на огороде не разгибают. Поэтому помог, как мог. Где ханыг деревенских на картошку подряжал за пару пузырей сэма. Где трактор арендовал, чтобы перед посевом землю подготовил хорошенько. А Галку всем этим руководить поставил. Ходит теперь, как плантатор, в белой шляпе, приказы раздает. Где копать, куда урожай убирать, какую птицу забивать. Ну а я и рад. Все ж приятно, когда вечером к тебе мягкие руки прикасаются, а не грубые и шершавые, землей поеденные. Забавно, но это Галка мне посоветовала тебе написать. Словно чувствовала, что мне выговориться надо. Ну и не разговор у нас получился, а исповедь.
– Только свободный человек может позволить себе не лгать, – понимающе улыбнулся Иван.
– Правильные слова, – кивнул я, закуривая сигарету. – Твои?
– Нет. Альбер Камю. Философ.
– Хорошо сказал. Правильный мужик, судя по всему… Врал я себе долго. Молчал еще дольше. Я не прошу прощения, Вань. Не прошу понимания. Я просто рассказал тебе, как все было. Уж не знаю, статью ты напишешь или репортаж снимешь, мне без разницы. Главное, чтобы люди, узнав мою историю, на свои поступки и свои дела посмотрели. Поняли, как поступать не надо. Что за всей этой блатной бравадой та же ложь кроется. Только в красивой, хрустящей обертке. А под сладостью этой всегда яд будет. Без вариантов. Я мамку недавно навещал, видел шпану местную. Столько времени прошло, а шпана не меняется. Те же законы, те же понятия, та же дурь в головах. Учителей только нормальных у них нет. Вот и вписываются в блудняк, как дурные. Нет в моей истории никакой серой морали, Вань. Есть черное, есть белое. Другого нет и не будет. Зато всегда будут такие, как Афанасий. Или как Веня Крапленый. Или Гарри Козырной. Уйдут они, на их место другие придут. И так же будут в уши молодняку ссать, прикрываясь понятиями. Сколько таких наивных на тот свет уже ушло. Кто в разборках погиб, как Толик Спортсмен. Приличный человек был. По-хорошему правильный. Замесили его на стрелке одной. Ушел молодым… Кто сторчался, как Бера, и от передоза сдох в притоне, среди других угашеных и в луже собственной блевотины. Кто-то в животное превратился, как Пельмень, утратив все человеческое, что в нем было. Нет у шпаны хэппи-эндов, как в кино, Вань. И не будет. Жизнь шпаны – это либо короткий, либо затяжной прыжок из пизды в могилу. Это на первый взгляд кажется, что все хорошо. Перед глазами всегда будут примеры авторитетных людей, которым удалось возвыситься и получить уважение. Да вот только под пьедесталом, на котором они стоят, кости лежат. Кости обычной босоты, которая помогла им на этот пьедестал взобраться, и о которой никто и не вспомнит.
– Но бывают же исключения? Ваша история, к примеру.
– Мне просто повезло, так сказать. Я на собственных ошибках научился. Смог лапшу с ушей снять и мочу из них вылить. Если бы получил условку, то так и продолжил бы с Афанасием куролесить. А срок и одиночество мне глаза открыли. Увидеть позволил, как оно все на самом деле. Да, я десять лет потерял. Зато свободу обрел. Другую свободу. Свободу жить так, как я хочу. Свободу выбирать, которой сам себя и лишил.
– Да, уж. Это была необычная история, – вздохнул Иван, закрывая блокнот. – Много исповедей я слышал, но ваша определенно запомнится.
– Ну, надеюсь, познавательная, – кивнул я. – И репортаж у тебя получится хороший, как тот, что я на зоне увидел сто лет назад.
– Приложу все силы. Конечно, наш город изменился. Причем в лучшую сторону. То, что было в девяностых и нулевых медленно отмирает. К тому же люди вроде депутата Шаманова серьезно мечтают убрать из города всю гниль.
