Это уже не удар, а жест отчаянья. Он выкидывает вперёд онемевшую руку. На долю секунды ему показалось, что рука прошла вскользь, но Глеб вдруг остановился, словно вспомнив что-то важное. Его мимика вдруг изменилась. Выражение лица мгновенно менялось, переходя от ожесточения к отрешённости человека находящегося в Нирване. Он замер на пару секунд, и в эти секунды Алексею показалось, что его глаза превратились в пластиковые, как у куклы. Ещё секунда, и из его носа огромным потоком, просто водопадом хлынула кровь, вмиг залив подбородок и белый ворот сорочки. А потом его колени подкосились, и он упал; упал как в детской игре, когда твой партнёр просто тебе подыгрывает, изображая поверженного тобой врага.
«Ты убит!» – эта команда заставляет участника странной игры мгновенно свалиться навзничь, и лежать так до полного окончания эпизода.
Глеб…Глеб…что…– он осторожно склоняется над окровавленным лицом и видит, что пластиковые глаза превращаются в обыкновенные красные пуговицы пришитые к плюшевому личику медвежонка.
– Гле-еб! – он то ли стонет, то ли шепчет нараспев, не веря в то, что происходит, и боясь прикоснуться к распростёртому телу.
«Я убит!» – произносят неподвижные чернеющие губы.
***
– Стоять! Лицом к стене!
Грохот очередной открываемой двери.
Неужели человеческая жизнь может быть настолько хрупкой? Насколько тонкой должна была быть ниточка, на которой висела жизнь Глеба, чтобы оборваться от какого-то ничтожного толчка. Неужели его последний удар оказался тем пёрышком, которое бедуин положил на горб своего верблюда перед тем, как тому упасть и умереть. Вес пера тоже имеет значение, когда огромная махина под названием жизнь настолько перегружена и напряжена, что ей не хватает только этих нескольких миллиграмм, чтобы утратить свой баланс и рухнуть, разбиваясь в прах. Может быть Глебу не хватало веса этого маленького пёрышка? А что, если веса такого же пёрышка не хватает, чтобы оборвать его собственную жизнь? Насколько тонка нить, на которой она подвешена? Раньше он никогда об этом не задумывался. Если его жизнь и мнилась ему на чём-то подвешенной, то это были как минимум стальные канаты, которым нет сносу, и лишь неуловимая коррозия может стачивать с них микроны металла десятками лет. Внезапно он осознаёт: нет никаких канатов, лишь одна тоненькая нить. Осознание этой горькой правды пришло не сразу, не тогда когда он понял, что явился причиной смерти своего некогда лучшего друга; не тогда, когда он очутился в камере с быдловатым прожжённым вором Женей. Прозрение случилось два дня назад во время беседы с адвокатом.
***
– Алексей, тут вот ещё что. Это конечно не точно и может быть всего лишь предположением, но я должен тебе это сказать. – Моложавый холёный адвокат с отполированной словно биллиардный шар яйцевидной головой, крутит в руках дорогие очки в толстой позолоченной оправе, словно рассматривая их на предмет покупки.
– Похоже, какая-то новость из разряда не очень. Ты напрасно меня готовишь, Миша. Вряд ли меня что-то может расстроить, да и присаживаться мне не нужно, итак сижу, – хмуро пошутил Алексей. Тогда он ещё имел способность шутить. Выкуп под залог и долгожданная встреча с Евой были лишь вопросом времени. Он и не думал, что слова адвоката заставят его усомниться в том, что его выход на свободу и живые объятия с любимым человеком возможны в принципе.
– Хм-м – Михаил громко прочищает горло. – По моему по тебе кто-то работает и этот «кто-то» имеет значительный вес во власть предержащих кругах, – говорит он, значительно понизив голос.
– Что значит работает? – Алексей чувствует, как низ живота наполняется чем-то тяжёлым и холодным.
– Кто-то не хочет, чтобы ты покинул стены этой тюрьмы. Кто эти люди и почему они это делают мне неизвестно, однако, по случайности мне удалось вскрыть эти намеренья.
Михаил сделал паузу, оценивая какой эффект его слова производят на подзащитного.
– Продолжай! – говорит Алексей осипшим голосом и делает жест ладонью вверх, мол, я в порядке.
Михаил несколько раз сгибает в крючок указательный палец, приглашая Алексея придвинуться ближе и согнуться над столом, практически упираясь в отполированный высокий лоб. Он начинает говорить настолько тихо, насколько это возможно, чтобы в принципе быть услышанным.
– Вообще-то этот разговор может подвергнуть риску, как тебя, так и меня. Чем и как я рискую, тебе не надо объяснять, а что касается тебя, то если какие-то планы действительно есть, то этот разговор может их форсировать. В общем, если бы сегодня на дежурстве не был мой друг, который поклялся, что нас не будут слушать и писать, я бы так и не решился говорить об этом здесь.
Алексей понятливо кивает, ожидая продолжения рассказа и в глубине души надеясь, что адвокат ошибается.
