– Дэн? – говорю я. – Ты хотел сказать «мистер Икс, таинственный убийца»? Который ходит во всём чёрном? У которого острые ножи и полные чемоданы расчленённых трупов? У которого нет ни бейсболки с рыбкой, ни собаки?
– Есть у него собака. Я с ней гуляю. У меня его ключи, потому что я поливал его цветы и забирал его почту, пока он был в отъезде.
– Спасибо за информацию, – говорю я потолку в ванной.
– Извини, – говорит Верней. – Я думал, мы играем. Думал, тебе нравится.
– Ты считаешь, человеку нравится, когда ему врут?
– Это была игра, Джордж. И, в общем-то, это была твоя идея.
– Моя?!
– Ну, шпионский клуб. Ты же оставил запись на этом старом листке в подвале. Это Голубь его там прицепил, лет пять назад. Он любит всякие клубы. Точнее, раньше любил. Но никакого шпионского клуба на самом деле не было, пока не появился ты. Я спустился переложить бельё из стиралки в сушилку – и вдруг здрасьте, эта твоя записка. Помнишь? Ты написал «Во сколько?».
– Это мой папа написал.
– Да, но я-то этого не знал. А потом ты пришёл на собрание. А я обрадовался.
– Ещё бы ты не обрадовался! Не каждый день тебе попадаются такие идиоты.
– Я никогда не считал тебя идиотом! Я думал, ты в курсе всей этой темы с телами в чемоданах – она же из старого фильма Альфреда Хичкока. Я его смотрел с папой. Папа обожает кино.
– Спасибо, что просветил. Лучше поздно, чем никогда.
В течение минуты не слышно ни звука, и я думаю, не ушёл ли он. Но потом он говорит:
– Моя мама сказала, что, когда твоему папе нужно в больницу, ты можешь ужинать у нас, если захочешь. Просто чтобы побыть с людьми.
– С людьми, которые врут?
– Окей. Мне уйти?
– И, если тебе не трудно, через дверь.
Теперь я уже не смогу почувствовать, что меня нет, – этот Верней всё испортил. Услышав, как захлопывается входная дверь, я встаю и решаю посмотреть «Самые смешные домашние видео Америки». Но сперва я иду к холодильнику за полоской сыра. Рядом с листком с телефонным номером больницы – папина записка:
Я смотрю на эту записку ненормально долго, до тех пор пока во рту не возникает отвратительный вкус – вкус чего-то, что в сто раз хуже химических бумажек мистера Ландау.
Я выпиваю тонну воды из-под крана, но этот вкус не проходит. Разворачиваю сыр, но есть не могу. Сижу, зажав его в кулаке, и смотрю мои «Самые смешные видео», которые уже совсем не смешные, когда ты видел их столько раз. Я точно знаю, кто сейчас кубарем покатится по склону, или упадёт с горки на детской площадке, или завопит, испугавшись игрушечной крысы. Знаю, чья кошка случайно сыграет на фортепьяно три с половиной ноты Бетховена.
Я подхожу к проигрывателю и выключаю видео. Всё исчезает: хлопки, смех, ведущий с его ослепительной улыбкой, которая ни на миг не слезает с лица. Диск выползает ко мне, я беру его двумя пальцами и смотрю на мамин почерк на наклейке:
Гадкий вкус по-прежнему во рту. Я знаю, что это. Это вкус притворства. Вкус лжи. Вкус конца игры.
Мышца в дальней стенке горла напрягается, дрожит, и я ничего не могу с этим поделать. На секунду мне кажется, что меня сейчас вырвет, но потом я понимаю, что нет, я сейчас запла́чу.
Я плачу на своей кровати, которая старая папина. Сначала вкус во рту делается ещё хуже, хотя казалось, что хуже некуда: что-то вязкое и мерзкое, как смола, заполняет рот и ползёт вниз, в горло, и вверх, в нос. Но я всё равно плачу, потому что не могу не плакать, и, кажется, сейчас задохнусь.
Но потом вкус меняется. Что-то смывает эту смолу прочь. Я растворяюсь в слезах и исчезаю, и я хочу, чтобы так всё и оставалось, хочу раствориться, исчезнуть, просто лежать на кровати, и пусть тело само избавляется от этого ужасного вкуса.
Я не хочу думать, не хочу слушать свои мысли. Вместо этого я гоняю перед глазами картинки, одна грустнее другой: мама, которая смахивает мне чёлку со лба и целует меня; нога Далласа Луэллина у меня на животе; мамин чемодан стоит у двери, а папа бежит назад в спальню за её подушкой; выражение его лица, когда он бежит обратно с подушкой под мышкой, – и все эти картинки вспыхивают, как спички, и сгорают, и острый запах проникает через нос прямо в мозг. Голова начинает кружиться, но тут картинки заканчиваются, и вкус слёз становится лёгким и прозрачным и напоминает мне про Кейп-Код и океан, и я хочу, чтобы это длилось и длилось,
Мама потеряла сознание в кухне, в том нашем доме, две недели назад, когда паковала кулинарные книги для переезда. Она упала и ударилась головой об пол, с ужасным звуком.
Папа потрогал её и закричал на весь дом: «Она горит, горит!»
