Шпион и лжец полностью

«Выпонтовываются» – такого слова нет, но кто я такой, чтобы указывать на это Бобу?

– Нет, – говорю я. – Как это называется?

– С одной стороны, нам было горько. Но с другой… – Он поднимает бровь. – Короче, это как раз то самое, горько-сладкое в одном флаконе.

И мы складываемся пополам от смеха.

К нам подходят Чед, Анита и Пол.

– Слушай, Боб, обнови Чеду точку, – говорит Анита, – а то она немножко стёрлась.

Чед раскрывает ладонь и показывает синее пятно.

– Обновить? – переспрашивает Боб. – Зачем?

– А разве мы не хотим их сохранить? – Она упирает руку в бедро. – Разве не в этом весь смысл? Что мы все, ну, команда?

– Да, – говорю я, пока Боб достаёт синий «Шарпи». – Смысл именно в этом.

– Синие! – говорит Пол. – Вот что я люблю!

Мы все смотрим, как Боб заново рисует на ладони Чеда синюю точку, и я понимаю: что-то всё-таки изменилось.

Когда я вхожу в дом, Верней сидит по-турецки в одном из кресел в холле и читает книжку. Он не поднимает взгляд, поэтому я притворяюсь, что его не вижу. Я подхожу к лифту и нажимаю кнопку.

– Привет, – слышу я его голос.

Я оборачиваюсь:

– О, привет.

– Я подумал – я ведь тебе так и не рассказал.

– Не рассказал что?

– Про моё имя.

Я пожимаю плечами:

– Да незачем. Это не моё дело.

Он распутывает свои ноги и встаёт.

– Но я хочу рассказать.

Я смотрю ему в глаза:

– Ну рассказывай.

– Ты помнишь, почему Голубя назвали Голубем, Карамель Карамелью и вообще всю эту эпопею с нашими именами?

– Угу. Помню. Вы сами себе выбирали имя.

– Вообще-то нет. Выбирали всё-таки родители, но после того, как немного лучше нас узнавали. – Он делает паузу. – Это не совсем то же самое.

– Слушай, ты не обязан мне это рассказывать, – говорю я и ещё несколько раз нажимаю на кнопку лифта.

– Нет, я обязан.

Лифт приходит. Я смотрю на Вернея.

– В общем, так: когда я был маленький, я очень сильно боялся.

– Боялся чего?

– Самого разного.

– Например?

– Насекомых, – начинает перечислять Верней. – Молнии. Лифта. Незнакомых людей. Самолётов. Зелёной еды. Автобусов. Микробов. Крови. Что выпадет зуб.

– Окей. Я уловил.

– А больше всего, – он начинает говорить быстрее, – я боялся темноты. Так что когда меня укладывали спать, это всегда было самое плохое. Я требовал, чтобы мама прочитала мне семнадцать книжек, спела пять песенок, принесла два стакана воды и всё такое. И только после всего этого она наконец желала мне доброй ночи. И всегда одними и теми же словами.

– Да?

Он делает глубокий вдох.

– Да. Она говорила: «Доброй ночи, всё спокойно, это верно, верно, верно». И потом она шла в другую комнату, читать или что там ещё, но не проходило и минуты, как я начинал кричать: «Верней! Верней!»

– А.

– Да, вот такая история. – Он выглядит измученным. – Теперь ты знаешь правду.

– Теперь я знаю какую правду?

– Что я всего боюсь.

Я ничего не говорю.

– И всегда боялся.

– Верней?

– А?

– Это поэтому ты не ездишь в лифте? Потому что ты боишься?

– Ну да. Я всегда жутко боялся лифта.

– И поэтому ты почти никуда не ходишь? Типа в «Де Марко»?

– Ну да. Я в основном дома. Нет, я иногда выхожу, когда приходится. Просто предпочитаю дома.

– А родители не заставляют тебя выходить?

– У меня немножко необычные родители, Джордж. Мама зациклена на застольных манерах, но это единственный её пунктик. А в остальном они не из тех, кто заставляет.

Я опять нажимаю кнопку лифта, и скользящая дверь открывается прямо у нас перед носом. Верней делает шаг назад.

– Мне, наверно, пора, – говорю я, вхожу в лифт и смотрю, как дверь скользит обратно.

Но когда лифт открывается на третьем, Верней стоит там и ждёт.

Я подхожу к своей квартире, вставляю ключ в замок – он поворачивается легко и гладко, как по шёлку.

– Верней?

– А?

– А есть что-нибудь, чего ты не боишься?

– Ага, есть немного. – Он улыбается. – Собак не боюсь.

– И собачьей слюны, – говорю я. – И птичьего гриппа.

– Правильно. – Он смотрит на меня. – А ты, Джордж? Есть что-то такое, чего ты боишься?

– Что ты имеешь в виду?

– То, что сказал. Ты чего-нибудь боишься?

Боюсь ли я чего-нибудь? Да, кое-чего.

Есть одна вещь, которой боюсь я ужасно, позорно, до тошноты. Этот страх не перестанет меня мучить, сколько бы мне ни было лет и какой бы цельной ни была моя картина.

– Мне надо идти, – говорю я Вернею.

– Погоди, – говорит Верней. – Я знаю про твою…

Я захлопываю дверь у него перед носом, иду прямиком в ванную и ложусь на пол. Я задираю футболку на спине, чтобы чувствовать холодные плитки, и смотрю на светильник на потолке. Пока я так лежу, меня как будто нет, я не существую. Мозг воспринимает холод, свет и больше ничего, и ни один человек на планете не знает, где именно я нахожусь.

Раздаётся стук в дверь.

Не во входную дверь.

В дверь ванной.

– Я знаю, что ты здесь, – говорит Верней.

– Ты что, не знаешь, что нельзя вламываться в чужие квартиры? – спрашиваю я, не сдвигаясь с места.

Конечно, откуда ему знать. Это же Верней.

– Я не вламывался, – говорит он. – Я вошёл через окно.

Ну логично. Кто бы сомневался.

– Через квартиру Дэна – ну, который живёт над тобой. Потом по его пожарной лестнице вниз и в твою спальню. Точно так же, как тогда, когда я оставил тебе записку под подушкой.