Много лет спустя Черчилль признал, что Уоллис был дан дополнительный стимул уехать после того, как Бивербрук, предположительно, поручил журналистам своей газеты Daily Express начать кампанию запугивания. «Потом начались ужасные вещи», – вспоминал Черчилль. В ее окна бросали кирпичи, чтобы запугать ее, ей приходили письма с ядовитыми чернилами, на стенах соседних домов писали гневные послания.
Именно брошенный в окно кирпич побудил ее немедленно уехать: она покинула свою лондонскую тюрьму в Форт-Бельведер, а потом получила приглашение от Роджерсов, с которыми связался король, и попросил приютить ее на несколько недель на их вилле на юге Франции.
Уставшая и вымотанная после кошмарной поездки в компании камергера лорда Браунлоу, она наконец прибыла на виллу Роджерсов. Когда она устроилась, то написала королю, призывая его не отрекаться от престола. На карту была поставлена корысть. Она считала, что ее обвинят в кризисе, и думала, что будет лучше обсудить его супружеские амбиции после того, как он официально будет коронован в мае. Это время предоставит ему более сильную позицию в переговорах, этот совет ему также дали Бивербрук и Хармсворт. Они позволили ему думать, что со временем он получит все: останется монархом и женится на миссис Симпсон.
Всем было очевидно, включая Уоллис, что Эдуард намерен отречься, несмотря ни на что. Казалось, что он и не думал о своей будущей позиции, о титуле и почестях его будущей жены, о том, смогут ли они остаться в Британии или об их финансовом будущем. Это была фатальная ошибка.
Теперь события стремились к трагическому финалу. 3 декабря британские СМИ нарушили свое молчание, волна статей заглушила все другие новости. Как сухо заметил граф Кроуфорд: «После нескольких месяцев замалчивания, кто-то скажет и лет, поток статей, фотографий, заголовков был бесконечным, можно было подумать, что отношения короля и миссис Симпсон затмили все другие темы… Соблазн усугубить ситуацию был непреодолим – все пытались распространить любой возможный слух, каким бы абсурдным он ни был».
Цинизм в его словах был уместен, так как каждый слух, сплетня или намек жадно поглощались людьми. Леди Оттолайн Моррелл из группы Блумсберри, чей социальный круг включал таких литературных светил, как Д. Г. Лоуренса, Олдоса Хаксли и Т. С. Элиота, написала в своем дневнике, что король «делал инъекции, чтобы стать мужественнее, и они повлияли на его мозг и сделали его очень жестоким. Бедняжка… говорят, что он пил на протяжении последних недель и подписал два документа об отречении, которые потом порвал».
По поручению министра внутренних дел разговоры между королем и Уоллис теперь перехватывались МИ-5, премьер-министр хотел знать, о чем думает король. Изолированная на вилле Уоллис оказалась под огромным давлением и выступила с заявлением 7 декабря, что она желает «избежать любых действий, которые навредят Его Величеству». Более того, она заявила, что готова выйти из ситуации, которая стала «несчастной и безвыходной».
Это не имело никакого эффекта. К этому времени царский жребий был брошен, Эдуард намеревался отречься от престола. 10 декабря, спустя неделю после того, как кризис стал общественным достоянием, король сделал свое историческое обращение по радио, в котором он сообщил, что находит «невозможным продолжать выполнять обязанности в качестве короля без помощи и поддержки женщины, которую он любит». Он подчеркнул, что Уоллис до последнего пыталась убедить его выбрать другой путь. Когда он упомянул ее имя, Уоллис, которая слушала, спрятавшись под одеяло на диване в гостиной, вскочила и выбежала из комнаты с криком: «Вы слышали, что он сказал?»
В то же время перед Букингемским дворцом пятьсот чернорубашечников кричали слова поддержки и бросали фашистские приветствия и скандировали: «Мы хотим Эдуарда». Все без толку.
Больше не являясь королем, Эдуард, который теперь носил титул Его Королевское Высочество герцог Виндзорский, ехал мрачной декабрьской ночью к кораблю королевских ВМС, который доставил его через Ла-Манш в Австрию, где семья Ротшильдов предоставила ему свой замок около Вены. Позади он оставил свою страну в состоянии шока, а может, даже и в трауре. «Я знал, что теперь я сам по себе, – написал он в своих мемуарах. – За мной поднимались разводные мосты».
Он правил в течение 325 дней.
Уоллис, конечно, была права. Как она и предсказывала, американку обвинили в отречении, все негодование государства было направлено на чужачку, которая посмела забрать у них златовласого мальчика. Об Уоллис Симпсон везде говорили с насмешкой и пренебрежением: начиная от тронного зала в Букингемском дворце, заканчивая коровниками в Кайрфилли.
Новая королева не могла и не произносила ее имя, и с презрением ссылалась на Уоллис как на «эту женщину». Принцесса Марина отзывалась о ней как об «опасной авантюристке», а королева Норвегии Мод искренне надеялась, что с этой «плохой женщиной» произойдет что-то ужасное, так как она считала, что она загипнотизировала Эдуарда.
