Наиболее пикантные предположения высказал историк Питер Аллен, который заявил, что заместитель фюрера, Рудольф Гесс, сам прилетел в Португалию ради мирных переговоров с герцогом 28 июля, в тот же день герцог встречался со вторым испанским эмиссаром. Его сопровождал известный начальник секретной службы, Рейнхард Гейдрих, который выступал в качестве телохранителя Гесса. Аллен утверждает, что эта секретная поездка Гесса в Португалию и его переговоры с герцогом и «важным», но не названным британским министром, побудили Гесса тайно посетить Британию в мае 1941 года, где он надеялся организовать мирные переговоры с герцогом Гамильтоном. Учитывая обсуждения герцога со вторым эмиссаром и прибытие Монктона в тот же день, что и Рудольф Гесс, эта теория кажется неправдоподобной.
Во время своей поездки Виндзоры загорали на палубе, разговаривали с другими пассажирами и смотрели фильмы в кинотеатре корабля, их неутомимая горничная, мадемуазель Мулишон, пыталась доставить драгоценные вещи герцогини из ее парижского дома. Прождав несколько дней на португальской границе, она была арестована. «Пожалуйста, попроси своих друзей отпустить Маргарит, так как она в отчаянии», – телеграфировала герцогиня своему другу Хавьеру Бермехильо.
Когда позднее королева узнала об одержимости герцога и герцогини своими вещами – «их розовыми простынями», как она их называла – она сравнила их эгоцентричное поведение с мужеством «нашего бедного народа, который ютится в маленьких сараях, а потом утром идет на работу».
Хотя их отделяли тысячи миль от падающих бомб, Виндзоры все еще опасались за свою безопасность. 9 августа, когда началась битва за Британию, герцог, все еще переживающий о покушении на свою жизнь, телеграфировал Монктону, как только они прибыли на Бермуды, и сказал, что они не могут продолжать путь до того, как он даст им зеленый свет, что он должным образом и сделал. Как заметил Черчилль, Монктон провел первоклассную работу по рассеиванию «странных подозрений».
Когда-то он был их другом, а теперь он пренебрежительно относился к герцогу и герцогине. На ужине в Ламбетском дворце, когда Виндзоры скрылись за горизонтом, Черчилль заметил: «Таковы взгляды герцога Виндзорского на войну, что изгнание – мудрый шаг». Казалось, что Черчилль отбросил обвинения в предательстве и измене и сделал вывод, основываясь на их недавнем поведении в Мадриде и Лиссабоне: единственное, что волновало герцога и герцогиню Виндзорских – это они сами.
Хоть герцог и герцогиня теперь прочно укрепились в тропиках, тема для разговоров для них была типичной для Англии – погода. Они приехали из Бермуд в столицу островов, Нассау, в невыносимую летнюю жару и влажность и обнаружили, что все их кошмары стали реальностью. Это был остров Святой Елены в сауне.
Когда им удалось охладиться после прибытия 17 августа герцогиня сразу же поняла, что Дом правительства, их официальный дом, был не под стать королю, хоть и бывшему. Они съехали, в это время она занялась обширным и дорогим ремонтом, втягивая в это местных политиков, впадая в истерики, чтобы за ремонт заплатили 5000 фунтов (320 000 долларов на сегодняшний день). Не помогло и то, что она часто вызывала своего парикмахера Антуана из Нью-Йорка, который поправлял ее локоны. Когда работы были закончены, в почетном месте в гостиной появился портрет Уоллис в полный рост кисти Джеральда Брокхерста. На столике в спальне, говорят, стоял портрет фон Риббентропа с автографом специально, чтобы показать «свою лояльность друзьям». После ремонта возле герцога наконец находились все его «сокровища»: подставка для пятидесяти трубок; деревянная коробка, сделанная из досок корабля Нельсона The Victory; кортик и маршальский жезл. «Разве вы не видите, что я должна создать для него дом?» – сказала герцогиня. Он считал, что ей это удалось.
В то же время герцог волновался о своем имуществе во Франции, он оплачивал аренду оставшегося имущества с помощью своего друга Германа Роджерса, который с женой Кэтрин остался в Лу-Вие в Каннах. Он описал свою новую жизнь в письме своему американскому другу:
«Хотя моя работа в качестве губернатора, к счастью, делает меня очень занятым, для меня и для Уоллис это очень ограниченная жизнь. На термометре удерживались 80 градусов тепла по фаренгейту или выше первые шесть недель, что мы здесь были; сейчас около 70 градусов, но, в основном, это из-за северо-восточного ветра, похожего на мистраль, это действует на нервы.
Здесь есть плоское и совсем скучное поле для гольфа, похожее на Кань; но по крайней мере, можно время от времени на нем поиграть – а тебе бы точно понравилось поплавать здесь.
