На отшлифованный ветром лед, тусклый и гладкий, как на потертое зеркало, медленно падали вычурные крупные снежинки. Нежные кристаллические лучи сцеплялись, как шестеренки, лед на глазах покрывался хрупкими фантастическими фигурами, их сметал злобный ветер, прорывающийся с промерзлого плато. Далеко на западе равнодушно стыли мертвые ледяные склоны внутренней Гренландии — обитель мрачных духов, возглавляемых Торнарсуком. Туда стекаются души умерших людей. Там сейчас стенали души эскимосов и хмурилась душа знаменитого поэта. Ледяные склоны кое–где отливали голубизной утиного яйца. А над заснеженным проливом стояли высокие белые айсберги, терпеливо ожидая часа, когда вода откроется и они двинутся в привычный путь к мысу Фарвел.
Я не знал, видел ли старик заполярные пейзажи.
Я не знал, умел ли он обращаться с оружием. Конечно, в его сейфе лежал старый “вальтер”, но это ни о чем не говорило.
12
Страх.
Перелистывая страницы рукописи, я вслушивался в ночь.
Беллингер спал. Совсем недалеко от меня. В его спальне горел свет, но он спал. Ночь была тиха. Луну закрывали облачка. Роман Беллингера был густо пропитан страхом. Страх витал в белесом морозном воздухе. Страх свирепо дышал в затылок лейтенанту Риттеру. Тот же страх заставлял Мата Шерфига торопить усталых собак. Промышленник знал — приближается ночь, значит, страхи еще сгустятся. Он не мог делить спальный мешок с врагом. Гуманнее было пристрелить лейтенанта. И все же он решил доставить немца в Ангмагсалик.
Ветер, дувший с полюса, сделал свое дело: снег плотно сбило, все гребни срезало, неровности занесло. Усталые собаки дико оглядывались на людей. На фоне неожиданных бледно–розовых облаков вдруг возникла, высветилась золотистая вершина, оконтуренная невидимым солнцем. Снизу, на побережье, подошву горы обнимал белый туман, нанесенный с моря, — там чернели промоины. Совсем как возле Ангмагсалика, невольно отметил Шерфиг: туман, а сверху невидимое солнце. Сколько раз он, Мат Шерфиг, подъезжал к Ангмагсалику, столько раз там висел туман, сквозь который смутно проступали тени каменных построек. Иногда в тумане плакала и выла эскимоска. Может, у нее утонул на рыбалке муж и она боялась, что смертельную полынью скоро затянет льдом. Тогда душа утонувшего не сможет отправиться на запад. Своим горестным воем эскимоска отгоняла от полыньи злобного Торнарсука.
Страх.
13
Впоследствии доктор Хэссоп не раз возвращался к этим страницам.
Наверное, он считал, что где-то здесь в душе промышленника Мата Шерфига начался перелом, заставивший его изменить планы.
Не знаю. Я не одобрял действия промышленника.
Проблему безопасности, правда, он решил изящно. Когда немец указал вдаль: “Нунаксоа! Медведь!” — он сразу понял, что медведь послан ему судьбой. Сбросив лейтенанта с нарт, он устремился в погоню. И я понял Шерфига, как, впрочем, ощутил и чувства лейтенанта Риттера. Он один на леднике. Упряжка удаляется. Что случилось? Он брошен? Датчанин бросил его замерзать? Лейтенант Риттер был свободен, но эта свобода не обрадовала его. Нет оружия, нет еды, нет собак. Он не может добраться ни до Ангмагсалика, ни до острова Сабин. А горные стрелки хватятся его не раньше чем через сутки.
Страх.
Беллингер не скупился на убеждающие детали.
Он и меня заставил задохнуться от отвращения. Ведь, вернувшись, датчанин почти насильно накормил лейтенанта горячей печенью убитого медведя. Кровь текла по небритому подбородку Риттера, но он глотал омерзительные куски. Он не хотел, чтобы пули собственного автомата расколотили его череп на части.
14
По дну затененной долины растекался белесоватый мороз. Тысячи иголочек, как шампанское, кололи ноздри.
“Я ничего не вижу”, — прохрипел лейтенант Риттер.
“А тебе и не надо ничего видеть, — прохрипел в ответ датчанин. — Я твой поводырь. Положись на меня. Скоро с твоих ладоней клочьями слезет кожа — наверное, знаешь, что печень белого медведя перенасыщена витаминами. Ты убил Рика Финна и убил моих эскимосов — это навсегда. А твоя слепота — лишь на время”.
Ледяные кристаллики медленно падали с низкого неба, скапливались на плечах, в каждом сгибе одежды. Призрачный стеклянный блеск утомлял глаза, воздух сиял, как радуга. Не меньше, чем этот блеск, Мата Шерфига мучила ненависть. Она усилилась, когда он прочел отобранное у Риттера письмо. Это было личное письмо. Лейтенант Риттер адресовал его жене в Берлин — в серый город, в котором Мат Шерфиг никогда не был, но в котором очень неплохие годы провел в свое время поэт Рик Финн.
