Тут же я разделил оставшуюся половинку и упросил женщину взять кусочек.
— Вам ничего не останется, — голос ее задрожал.
— Клянусь, так мне будет сытнее.
Взяла. Тихо проговорила слово благодарности и наклонила голову, чтобы я не видел наплывших на глаза слез.
Через минуту-две я спросил:
— Вы в Прагу?
Имел в виду уцелевшее предместье на правом берегу Вислы.
— Нет. Мне надо в Нове място.
— Но ведь… — я, потрясенный, умолк.
— Знаю. Мне и пан майор говорил… Этот, раненый, — указала глазами на кабину. — Но там… Там мо́я матка, мо́я сёстра. Буду искать.
В ее сдавленном голосе непостижимо соединились дрожь и неотвратимая решимость. И я понял: отговаривать — пустое дело.
На одной из улиц Праги машина остановилась. Майор медленно, осторожно вышел из кабины. Пососкакивали из кузова солдаты и, отдав честь офицеру, быстро пошли, видимо, в свою часть.
Майор сказал, что вот в этом доме живут его родные, и пригласил нас — всех — отогреться у них и у соседей.
Штатские поблагодарили, но сказали, что торопятся. Я последовал их примеру: зимний день — короток.
— А вам, пани, обязательно надо побыть с ребенком хоть полчаса в тепле, — сказал он женщине.
Строгий — на этот раз — голос майора подействовал.
Шофер получил приказ подвезти нас поближе к Висле.
Довольно крутой склон — и вот он, берег. На льду, в который была закована Висла, темнела протоптанная тропинка.
Молча перешли замерзшую реку. Пожилой мужчина, стоявший рядом со мной в кузове грузовика, сказал, что они идут к своим бывшим жилищам. Каждый к своему. Кое-кто из них не был здесь больше года, а он — с сентября тридцать девятого.
Он говорил об этом, пока продолжался короткий перекур. Я почувствовал, какое нервное напряжение охватило этих людей. Даже страх перед неизвестным: что они увидят? Собственно, этот перекур был душевной потребностью — хоть минуту повременить.
Помолчав, мой спутник добавил:
— Если хотите, пойдемте со мной.
— Спасибо, но…
Я понимал, что ему сейчас лучше побыть одному.
У меня тоже было такое желание.
Точно так я ходил по руинам опустошенного Сталинграда, откуда стелились дороги на Запад, и проходили они через десятки истерзанных городов, сожженных сел, где над пепелищами торчали только почерневшие трубы. Словно обгорелые руки, они с неслышным стоном тянулись вверх.
И вот — Варшава.
Накануне, когда мы с капитаном Дембицким блуждали по каменной пустыне погибшего города, мы видели лишь нескольких одиноких прохожих. Они как призраки вдруг возникали среди руин и тут же куда-то исчезали.
Теперь почти на каждой улице (бывшей) можно было увидеть людей.
Кто-то, закрыв лицо руками, стоял прислонившись плечом к остаткам стены, над его головой несколько оконных проемов темными глазницами зияли в пустоту. Кто-то с поднятой головой стоял и, как окаменевший, смотрел на верх расколотого дома, откуда, зацепившись за что-то, свисала железная кровать. А многие, стоя на четвереньках, разгребали руками кучи пепла и щебня.
Теперь я еще сильнее, не только умом, но и сердцем, ощутил: это — кладбище. Гигантское, необозримое кладбище сотен тысяч расстрелянных, растерзанных, заживо сожженных варшавян.
Уже на обратном пути к Висле я увидел на развалинах небольшого дома две стоявшие на коленях фигуры — большую и маленькую. Низко склоняясь головами, они молились.
Тихо ступая, я осторожно прошел мимо и вдруг услышал позади себя звонкое, детское:
— Мамуся! Тен радзе́цки офи́цер!..
Я оглянулся: девочка, моя утренняя спутница, протянув руки, бежала ко мне.
— Геленка! — строго окликнула ее мать.
Я подхватил малышку на руки и поднял вверх. Светлая радость светилась в ее глазах, в трогательной улыбке.
Подошла мама, взяла Геленку за руку, и мы молча направились к Висле.
Излишне было бы о чем-то расспрашивать. Она нашла свой дом, но вместе с тем это была могила и матери, и сестры.
— Мама, где же теперь будет наш дом? — спросила Геленка.
— Перебудем, дочка, у тетки Зофии.
— Я не хочу…
— А куда же нам деться?
Поднявшись на пригорок, мы остановились.
Женщина прошептала:
— Если бы я знала, где погиб мой Збышек…
— Восстание? — спросил я.
— Да. Он бросился в первую же минуту.
Не могла оторвать взгляда от убитого города, от неисчислимых могил, покрывших весь простор до самого горизонта. Ее глаза становились все светлее, прозрачнее. Стало страшно: мне показалось, что она слепнет.
— Мама, холодно мне… — пожаловалась Геленка.
Мы пошли к дому, в котором остановился раненый майор. Он обещал этой женщине найти обратную машину. Я тоже надеялся с нею вернуться к вечеру в Люблин.
— Мама, я не хочу к тетке Зофии, — грустно сказала Геленка.
— Видела, что стало с нашим домом?
Девочка испуганно посмотрела на мать.
— Геленка, поедешь со мной в Киев? — спросил я.
Взглянула пытливо: знала, взрослые любят обещать детям в шутку. Но моя серьезность, видимо, рассеяла ее сомнения.
— Немного поеду — и сразу вернусь к маме.
Девочка взяла и меня за руку. Улыбалась и небесскими глазами, исполненными доброты и доверия, смотрела то на меня, то на маму.
Небесские по-польски — голубые.
