Есть ли граница ненасытной злобе и жестокости, составляющих сущность фашизма? Есть ли граница надругательства над человеком, живым и убитым?
Уже после, в Киеве, меня настойчиво, с болью спрашивали: «Почему молчишь? Ты же видел! Ты же все видел…»
Ничего не мог рассказать. Только невнятно бормотал о мягком вышитом ботиночке с тремя цветками на нем, которые краснели как капли крови.
Я стоял в кузове грузовой автомашины в пестрой толпе людей. Несколько польских солдат, столько же штатских — вчерашних бойцов подпольной Армии Народовой, как я узнал позже. Краешком глаза заметил и какую-то женщину. Покачивались на неровной дороге, хватаясь иногда за рукав соседа. Молчали. Только пожилой человек, раза два опершийся о мое плечо, тихо сказал:
— Пшепрашам…
Я ответил:
— О, проше…
И мы приязненно переглянулись.
Хорошо, что морозец был чуть-чуть. Хорошо, что не было ветра. Но все же холод покалывал лицо своими острыми иглами.
Корреспондентское счастье! Как раз когда горящий очерк в газету нужен позарез (впрочем, он всегда нужен позарез!), как раз там, где труднее, какая-то нечистая сила запускает когти в машину: радиатор… карбюратор… свечи…
Кипишь! А флегматичный водитель Карп Макарович только плечами пожимает:
— Разве это машина? Рухлядь. Лучше бы лошади да сани. Попросите у генералов.
— Волы еще лучше.
— А что ж, надежнее…
Обругав про себя водителя и машину, я направился к перекрестку и вскоре вышел на магистраль. Приближался грузовик с людьми, и я поднял руку.
У меня было железное правило: ехать при первом же случае, любым транспортом. Начнешь ждать чего-то лучшего, легковушку к примеру, а на дороге, как назло, ничегошеньки.
В кабине грузовика рядом с шофером сидел майор Войска Польского с забинтованной — на перевязи — рукой.
— Пожалуйста, — сказал он, — только не очень удобно в кузове.
Я улыбнулся и перемахнул через борт.
— Зачем вам снова туда? В это светопреставление! — еще с утра бурчал Карп Макарович. — Мало вы насмотрелись…
И верно ведь. Накануне вместе с капитаном Дембицким я весь день блуждал в чащобах варшавских руин. Нам постоянно преграждали дорогу нагромождения битого кирпича и покореженного железа. Порою мы замирали у черной трубы маленького дома. Пепелища. Огромные воронки, из которых (может, нам только казалось?) тянуло едкой гарью тротила.
Капитан Дембицкий — варшавянин, кратко пояснял, где именно мы находимся, что здесь раньше было.
Было… Было…
Он видел прекрасную Маршалковскую улицу.
Я вижу пожарища и разрушенные дома.
Он говорит: это колонна Зигмунтовская.
Я вижу беспорядочную груду камней и остатки того, что здесь гордо возвышалось прежде.
Старе място — Старый город… Но что значит для вандалов исторические памятники?
Нове място — Новый город…
Королевский дворец…
Варшавское гетто…
Непроходимые горы развалин…
В бешеном припадке злобы Гитлер приказал уничтожить, стереть с лица земли польскую столицу. Бомбы, снаряды, минометы, огнеметы. Ливень смертельной стали. Лавина испепеляющего пламени.
Мы ходили до изнеможения. До дрожи в ногах. Но что наша усталость? Мертвая тишина мертвого города цепко хватала за горло, душила.
Мертвая тишина. Камни уже не взывали к равнодушному небу.
Потом я всю ночь бродил по Люблину будто в горячечном бреду, вспоминая виденную мною пустыню. Кого-то звал, кто-то окликал меня.
И вот теперь я трясся в кузове грузовика среди молчаливых людей. Я должен, должен был увидеть все еще раз.
Мороз все сильнее пощипывал нос и щеки. И может быть, от холода захотелось есть.
Еще когда я шел к перекрестку, то увидел на дверях какой-то халупы надпись: «Bufet». Старая женщина виновато сказала: «Имею только булечки и желудевый кофе». Злотых у меня не было, и она сказала, что возьмет советские деньги — пятидесяти рублей хватит…
Булочку я засунул в карман шинели и теперь, отщипывая маленькие кусочки, подолгу их жевал.
Издавна известно, что человек чувствует на себе чей-либо пристальный взгляд. Пронизало и меня такое чувство: кто-то упорно смотрит на меня. Но солдаты и озабоченные штатские всматривались в дорогу, видимо все их помыслы были там, впереди, в растерзанной Варшаве. Я оглянулся. За моим плечом, чуть сбоку стояла молодая женщина и с наполненными страхом глазами летела туда…
Туда!
Вероятно, показалось. Еще кусочек булочки, и словно стало теплее. Но вновь чувствую: кто-то смотрит. Вроде бы откуда-то снизу. Посмотрел еще раз, уже внимательнее, и с удивлением увидел девочку лет пяти-шести. Ее держала за руку женщина, стоявшая за моим плечом. Встретив мой взгляд, девочка смутилась и уткнулась лицом в полы маминого пальто.
Я достал из кармана булку, разломил ее и протянул целую половину девочке.
— Прошу… Возьми, пожалуйста.
Но деликатное и воспитанное дзетко отрицательно покачало головой. И мама тоже.
— Прошу вас, — обратился я к женщине, — разрешите дочке взять.
Девочка подняла глаза на мать. В ее взгляде не было просьбы, упаси бог! Скорее, удивление и вопрос: как быть?
— Ребенок же, прошу вас.
Преодолев колебания, женщина кивнула дочери. Девочка прошептала: «Бардзо дзенькую…»
