Все началось в то утро, когда Кривозуб, заместитель главного бухгалтера, объявил:
— Со вчерашнего дня у меня, можно сказать, началась новая жизнь. — Он поднял палец. — Телефон! О, друзья мои, это великое дело. Удобство, быстрота, взаимный телефонаж и взаимный информаж… Окно в большой мир! Нужна тебе погода — пожалуйста. Точное время — пожалуйста. А вчера не успел пообедать — динь-динь. Слышу голос Николая Васильевича. «Приходи, — говорит, — у меня интересный гость». — «Кто, откуда?» — «Из Индии! Наш инженер. Такое рассказывает…»
Кривозуб оглядывает всех. Его круглое лицо сияет. Сотрудники бухгалтерии расспрашивают: «И как же там? А что там?» Один Таращук ни о чем не спрашивает и даже не слушает. Слоны, крокодилы, священные коровы… На черта ему все это? У него в голове одно вертится: телефон. До сих пор он равнодушно слушал жалобы на длинную очередь, на волокиту, а иногда хвастливые рассказы Кривозуба о том, как он воюет, из-под земли добывает телефон. А теперь, когда Кривозуб вырвал-таки себе телефон, Таращук почувствовал жгучую зависть.
Зависть эта становилась все сильнее, потому что каждое утро Кривозуб громогласно сообщал очередную новость, непременно связанную с телефоном.
— …Не успел переобуться — звонок. Но какой! Уши рвет. Как на пожар. Я сразу же догадался — иногородний. Хватаю трубку, слышу: « Друже, поздравляю с днем рождения! Сто лят, как говорят братья поляки…» Представляете, я забыл, а он помнит. Вот что значит друг. «Как же ты, — спрашиваю, — в Херсоне узнал, что у меня телефон?» А он смеется: «На то и телефон, чтобы все знать. Цивилизация!»
Таращук сперва неслышно вздыхал. Потом губы у него начинали дергаться. Пересыхало во рту. Прыгали цифры…
А Кривозубу звонили непрестанно. Сын, часто ездивший в командировки, сообщал о прилете и вылете из Москвы, из Баку, из Вильнюса. Звонили родственники. Звонили приятели. Один приглашал на рыбалку. Другой на преферанс. Опять же об очередном отпуске надо посоветоваться — куда и как? А еще звонили жене. А женские разговоры — известное дело: тысяча тем и тысяча прощаний, а после каждого «ой, я забыла тебе сказать» начинается еще получасовое переливание из пустого в порожнее.
Кривозуб смеялся, а Таращук сутулился над столом, чтоб не видели его потемневшего лица.
Несколько раз он даже опаздывал на работу, чтобы не слышать бахвальства Кривозуба. Можно было подумать, что весь город только и слушает: не звонят ли Кривозубу? «Динь-динь! Попросите, пожалуйста, Анатолия Демидовича…»
Когда Кривозуб, может быть, в сотый раз повторил свое: «Взаимный телефонаж и взаимный информаж», — у Таращука невольно вырвалось:
— И подхалимаж.
Но никто этого словца не услышал.
Однажды во время очередной «телефонопередачи», как мысленно называл утренние сообщения счастливого обладателя телефона Таращук, он прижал ладонь к щеке с такой миной, что коллеги кинулись к нему: «Что с вами?» Таращуку хотелось громко выругаться, но он проглотил рвущееся слово и простонал: «Зуб…»
Самую большую заботу проявил опять-таки Анатолий Демидович Кривозуб:
— У меня есть знакомый врач. Только вчера ему звонил. Запишите номерок.
Таращук с яростью посмотрел на него: «Не надо…»
С тех пор он заболел. Телефон. Без телефона он погибнет. Надо добиваться, просить, хлопотать, требовать! У него все основания. Телефон — не роскошь, а жизненная необходимость. Это связь с миром. Цивилизация!
От заезженных рассказов Кривозуба Таращука прямо тошнило. О, у него несравненно более важные причины. У него несравненно более серьезные основания. В своих заявлениях Таращук писал о тяжелом состоянии здоровья. Невроз. Гастрит. Радикулит. Он не в силах бегать в поликлинику, чтобы записаться на прием к врачу. Он не может обходить аптеки, разыскивая лекарства, когда, сняв трубку, можно все узнать… Он не может, поймите, не может без квартирного телефона.
Ходил к начальнику телефонной станции. Ходил к секретарю горсовета. Обращался в министерство связи.
Дело было сложное. Сперва выяснилось, что к его дому только начинают прокладывать кабель. Когда проложили кабель, кто-то перехватил гнездо. Таращук так и видел хищную птицу с длинным клювом, что забралась в чужое гнездо и выкидывает из него беззащитных птенцов.
Дважды какой-то хитрюга — ловкий и неуловимый — выталкивал его из очереди. Таращук нервничал, хлопотал. Опять писал заявления. Он и в самом деле захворал, стонал по ночам, глотал таблетки.
Жена сперва сочувствовала, жаловалась на бюрократизм, несправедливость. Потом советовала бросить эту канитель. В конце концов, двадцать пять лет прожили без телефона, проживем и дальше. Здоровье дороже. На кой эта проклятая трубка? Куда приятнее посидеть с человеком и поговорить по-человечески.
Таращука эти советы еще больше раздражали. Он раскрывал папку, где держал копии своих заявлений, и снова писал: жаловался, настаивал, даже угрожал. А потом глотал таблетки и клал горчичники на грудь у сердца.
Однако все же настал, настал-таки день, когда жена встретила его громким возгласом:
— Получил! Получил наконец свою игрушку!
