Майя вошла, и я почувствовал себя еще хуже. В комнате (да и на кухне) был холостяцкий кавардак. А мне не хотелось, чтоб она это увидела. Вечером я поленился и вот сейчас, в одиннадцать, собирался все прибрать и позавтракать. «Так вот как ты долго отлеживаешься?!» Майе было весело. Я сказал, что увлекся книжкой. «Ах, зачитался!» Это тоже ей показалось смешным. «Наверно, роман о пылкой любви?» — «Нет, говорю, это не для меня, я ведь мальчик…» — «О, какой злопамятный!» Она легонько дернула меня за ухо, как любила это делать тогда, четыре года и два месяца назад. Прощебетала, что утром тоже читала в кровати (дважды повторила «дома никого»), а потом подумала: «А что там поделывает Ромчик-хлопчик? Блестящая идея, правда?» — «Не очень». Меня уже начал раздражать спектакль одного актера, в котором я не хотел быть и зрителем. «Погоди, Ромчик, все разговоры потом. А сейчас позавтракаем вместе, ладно? Позволь мне поджарить яичницу с салом. Думаешь, забыла? Твоя излюбленная еда… Сало я принесла». Не успел я и слова вымолвить, как она подалась на кухню. Оттуда, смеясь, крикнула: «Прибери стол и иди умываться». Я смахнул со стола крошки, швырнул в угол газеты и отнес на кухню вчерашнюю грязную посуду. «Ромчик, еще одна просьба, — сказала она, блеснув глазами, — смой со своего личика кислое выражение». И расхохоталась.
Мы ели яичницу с салом, пили кофе, и Майя без перерыва болтала. То о каких-то наших однокурсниках, то о своем муже. «Он у меня такой солидный». — «Знаю, — хмыкнул я. — На двенадцать лет старше…» — «А что? Солидный возраст. Я его иногда называю дядечкой». Мне не было смешно. Я умолк. Не отвечал даже на вопросы, по сути тоже не очень серьезные. «Отчего ты молчишь?» Я пожал плечами: «Все сказано». Уставилась в мое лицо цепким взглядом: «Не все…» От этого назойливого взгляда мне стало неприятно. Я вообще не люблю, когда меня буравят глазами. А тут еще Майя. На мое сердитое: «Чего ты уставилась?» — ответила негромко: «Смотрю, как девчонка, которая нашла свою старую куклу». Я еле сдержался, чтоб не выругаться. Бросил ей холодно: «Во-первых, не кукла, во-вторых, уже не твоя». Не очень логично, правда? Но мне казалось, что — ох! — как язвительно. Опустила голову и замолчала. Впервые за все время. «Помолчи, — думаю я, — помолчи. Иногда это полезно». Алло, вы меня слушаете, Марина Филипповна?
— Слушаю… Но мне совестно, я… — смущенно проговорила женщина.
— Что вы! Это мне совестно, что я столько времени у вас отнимаю. Не сердитесь, еще немного… Так вот, она молчала. А я думал: вот сейчас подымется и уйдет. Скатертью дорога. Но она не собиралась уходить. Подняла голову и посмотрела на меня, как смотрела в былые времена. Даже побледнела. «Боже, — выдохнула протяжно, — моя родинка у синей жилки, моя родинка…» Обошла вокруг стола и коснулась пальцем моей шеи. Расстегнула ворот сорочки, и горячая ладонь прильнула к моему плечу. «А что дальше?» — спросил я. Я считал, что мой голос исполнен едкого сарказма, но скорее это был беспомощный лепет.
«А дальше то, что ты так любил». Я не понял, как это произошло, казалось, она и не коснулась своей блузки, а у меня перед глазами мелькнуло тело. Но это было лишь одно мгновение, ее руки крепко прижали мое лицо к теплой груди.
— Извините, но… — услышал он в трубке и нервно заторопился:
