— В Сочи? — Майины глаза выражали изумление и недоверие. — Он же ехал до Батуми.
— Сказал, что какая-то радиограмма, — равнодушно пожала плечами Ольга Ивановна. — Срочный вызов.
— Когда сказал? — холодно, с явным подозрением спросила Майя.
«Еще немножко, и она меня возненавидит», — подумала Ольга Ивановна, но ничем не выдала себя.
— Когда я была на палубе, пароход как раз причаливал. Вижу, идет с чемоданом. Просил кланяться. Тебе, мама, особый привет.
— Ой, жаль! Такой приятный человек…
— Он и сам жалел. А впрочем… — скривила губы. — Я не уверена, что у него действительно был билет до Батуми. Он и с самого начала производил впечатление человека, не очень отвечающего за свои слова.
Майя молчала.
«Лучше было бы ночью сказать, что он сошел с парохода, но я не могла поверить, что этот чудак и в самом деле так сделает», — думала Ольга Ивановна.
— Почему ты не ешь, Майя? — забеспокоилась бабушка.
— Голова болит. Мне только чай.
Бросив взгляд на сурово-замкнутое серое лицо Майи, Ольга Ивановна с облегчением сказала себе: «Кажется, и впрямь хорошо сделал, что исчез». И все-таки это упрямое «кажется» и тайное сожаление подсознательно не оставляли ее.
Он решил это после исступленных минут, когда хриплое дыхание и стук сердца казались грохотом грома и стихали долго, медленно.
Тогда он сказал:
— У меня на физиономии всегда все написано.
— Кому какое дело? — прошептала она, прижимаясь к нему.
Отозвался не сразу.
— Бедная девочка…
Она подняла голову, вглядываясь в темноте в его лицо.
— Смотри на вещи проще. Не юнец.
Ей хотелось смеяться, шалить, болтать. Прильнула губами к его губам, шепнув:
— Это, чтоб ты молчал.
Но он не хотел молчать.
— Ни разу не заглядывал в этот проклятый бар. И надо же было…
Она засмеялась:
— Значит, надо было. Судьба! Я тоже не заглядывала, а тут страшно захотелось пить.
— Коньяку?
— Это уже твоя инициатива.
— Я сказал: одну рюмочку.
— А потом вторую, ха-ха…
— Это уже ты заказала.
— А ты приневолил.
— Так уж и приневолил. Ко всему приневолил…
— Ко всему, ко всему, — обнимая, смеялась она, — обольстил, увлек, совратил, свел с пути…
Он молчал.
— Ты очень чувствительный, — с искренним удивлением смотрела на его встревоженное лицо.
— Очень, не очень, как я подойду, как заговорю?
— Ох, ох, покраснеешь! Растеряешься!
— Представь, именно так.
— До утра успокоишься.
— До утра я сойду в Сочи.
Крепко прижалась.
— А я не пущу.
Молча отвел ее руки.
Отстранилась и уже с досадой сказала:
— Мы взрослые люди.
— О, разумеется. Вполне взрослые. Дальше некуда…
— Боже, какая нежная натура! Все будет отлично. Можешь во время завтрака не смотреть на меня. Спи. Я побегу.
Майя нехотя откусывала бутерброд и маленькими глотками пила чай. Была где-то далеко, и расстояние все увеличивалось.
Бабушка поглядывала то на одну, то на другую. «Я тут совсем лишняя», — думала она. Думала не сетуя, без горечи. Жизнь исчерпана, не о чем говорить.
А Ольга Ивановна с аппетитом ела и все не могла разобраться в раздвоенности своих чувств. Снова и снова приходила к выводу, что так, как он поступил, — лучше, но тут же охватывало другое, и губам становилось горячо уже не от чая.
Встряхнула головой и, глядя на море, сказала:
— Чудный день. В Сухуми стоим три часа. Можно погулять по городу.
Вопреки словам, сказанным с беззаботной легкостью, внезапная грусть охватила ее. И стало жаль себя.
Сколько можно думать, вспоминать, перебирать день за днем, год за годом, волноваться, радоваться, вытирать нежданную слезу, успокаиваться, чтоб в какую-то минуту опять почувствовать камешек в горле?
В конце концов, что здесь особенного? Так, наверно, бывает с каждой матерью. Особенно с теми, у которых один-единственный сын, а сами они — мамы — еще чувствуют себя молодыми. Ведь всего-навсего сорок с небольшим, рано оглядываться, и вообще, как говорят люди, еще не вечер. И смешно смотреть на первые усики двадцатилетнего Сашки. Ребенок. Но вот в один прекрасный день как гром с ясного неба звучат тихо произнесенные слова: «Значит, мама, так… Мы с Юлей решили пожениться». Он стоит перед ней немного смущенный, но голова, как у петушка, задрана кверху.
Пять-шесть слов. И ни вздохнуть, ни выдохнуть. «Мы решили…»
— Саша, — вырвалось наконец стоном. — Вы же только учитесь.
— Ну и что? — в охрипшем голосе нотка независимости. — У нас стипендия.
— Разве я об этом? — обиделась мама. — Мы с отцом готовы отдать тебе все.
Сашко догадался сделать самое умное в такой ситуации — обнял и поцеловал.
— Мама, я знаю… Разве я о деньгах и всем таком? Пойми, мы взрослые люди. Все обдумали и решили. Ну что с тобой?
Вытер мамины слезы и поцеловал в глаза.
— Мама, ну чего ты? Другие радуются…
Нет, другие тоже в первую минуту не в силах сдержать слез. А потом… Что потом?
