— Модно! — подтвердил Сашко.
— Так нам ожидать приглашения? — спросил отец. — Или наоборот?
— Мне кажется, — сказала мать, — что сперва надо нам пригласить.
— Мама, ты гений! — Сашко подскочил и театрально поклонился. — Пусть знают: мужчина — глава семьи.
— Мужчина! — хмыкнул отец. — А почему молоко на губах?..
— Так, может, на ближайшее воскресенье? — уже как хозяйка спросила мать.
— Чудесно! Сейчас скажу Юле.
Сашко схватил портфель и побежал.
— Надо так, чтоб не осрамиться, — подумала она вслух.
— Ну что касается этого, я спокоен. Такую мастерицу, как ты, хоть на всесоюзный конкурс кулинаров.
— А по магазинам побегать?
— Помогу. И Сашка запряги. Он с ленцой.
Готовиться к встрече с Юлиными родителями начала еще накануне.
Умела и любила хорошо сварить, зажарить, испечь. Порой выдумывала что-то новое, еще вкуснее. Если готовишь для родных и близких, не трудно постоять лишний часок у плиты или недоспать. Дом есть дом. А двое мужчин — вдвое больше забот. Тимофей, правда, помогает. А Сашко в домашних делах таки лодырь. Зато учится хорошо. Молодой! И с девушкой погулять, и в театр, и на лыжи…
Зато как было приятно ей, когда Тимош с доброй улыбкой рассуждал над тарелкой борща: «Почему не пишут в газетах про женщин, которые умеют сварить вкусный обед? Пишут про доярок, инженеров… Согласен. И наша мама способный инженер, автор пяти рационализаторских придумок. Но к тому же и автор такого борща!»
Сашко с полным ртом щедро обещал: «Напишу диссертацию о мамином кулинарном искусстве».
Вот так дети становятся взрослыми, и вдруг оказываешься перед рубежом — переступай со страхом и с болью в сердце. Уговаривала себя: у каждой матери так. Однако не у каждой матери сын сразу же идет в чужую семью. Пускай не в чужую, в другую. Мать остается матерью, и Сашко любящий сын, а все ж таки, а все ж таки… Кровные ниточки обрываются очень легко…
«Умеет ли Юля хоть картошку поджарить?
Милая девочка, но почему она так смотрит на меня? Не бойся, дитя мое, я не буду злой свекрухой. Только люби моего сына…»
В детстве Сашко ни одного дня не мог без матери. Сколько слез проливал он, когда детский сад выезжал летом на дачу! В пионерский лагерь собирался — плакал не стесняясь и целовал маму. «Ты уже большой, вон мальчики смотрят…» А теперь уйдет из дому веселый, радостный. Но верила, что Сашко почувствует вместе с тем и грусть, почувствует, как нелегко родителям сказать: «Не забывай нас, приходи…»
Во время торопливого завтрака Ира сказала:
— Позовем на свадьбу бабусю Мотрю.
Сашко скривился:
— Ой, мама, к чему эти сентименты?
Отец взглянул на него строго и укоризненно:
— Не забывай, что Мотря Кондратьевна спасла твою маму.
Сашко промолчал.
Мотря Кондратьевна — солдатская вдова — доживала свой век одинокой в старой хате с почерневшей стрехой на краю Калиновки у грохочущей шоссейной дороги и еще сильнее гремящей железнодорожной колеи. Это теперь она согнутая седая бабуся. Ира помнит ее статной чернокосой молодицей рядом с семнадцатилетней дочкой Оксаной — милой, доброй, певучей Оксаной. Как же шла им (и к душе и к лицу) чудесная фамилия — Добрывечир.
После восьмого класса Оксана жила в семье своего дяди в Виннице, училась в техникуме и была любимой ученицей Ириной матери, Беллы Наумовны, учительницы математики. В начале июня сорок первого года Оксана, уезжая домой на каникулы, упросила Беллу Наумовну, чтоб разрешила взять семилетнюю Иру погостить у них в Калиновке.
Через две недели началась война, и сразу же спокойные и веселые дни превратились в устрашающий громоподобный грохот.
Океании отец и старший брат ушли на фронт. Какая-то женщина из Винницы забежала на минутку и сообщила, что Ирин отец тоже на фронте, а Белла Наумовна завтра приедет. Село было полно разговоров о сгоревших машинах, убитых людях на дорогах. Когда от станции доносился грохот взрывов и взвивались к небу языки пламени, тетка Мотря хватала Иру и бежала в погреб. Еще немного, и в самом селе началась стрельба, загрохотали танки, раздались крики, а следом за ними наступила еще более жуткая тишина, и тетка Мотря, побледнев, прошептала: фашисты.
Иру из хаты не выпускали, фашистов она не видела. Услышав лютый лай, бросилась под кровать и оттуда видела, как в хату зашел злой человек с повязкой на рукаве; он орал на тетку Мотрю и, размахивая винтовкой, погнал Оксану ремонтировать разбитую железную дорогу. Иногда Оксана — почерневшая, в грязной одежде — прибегала поесть. «Убью гада, — яростно кричала она, — и убегу к партизанам». Тетка Мотря с плачем умоляла ее: «Молчи!»
