Сашко. Сашок. Сашунчик. Хлопчик-воробчик. Мальчишка. Все неожиданно перевернулось. Как сложится у него с Юлей? Ничего не скажешь: статная, красивая и, видимо, добрая. Когда забывает о присутствующих, смотрит на Сашка влюбленными глазами. Но в тех же глазах, когда взглянет на нее, Сашину мать, что-то настороженное, что-то такое, такое… Не могла разобрать, что в этом взгляде. А впрочем, может, это обычные опасения будущей невестки: «А какой окажется моя свекровь?»
До чего же противное слово! В самом звучании что-то унизительное.
Что ж… То же, верно, чувствует каждая мать. А может, и не каждая… Может, это потому, что тебе только (ох, разве это «только»?) сорок три? Люди говорят — вторая молодость. Но в такой день сын со своей Юлей взваливает на плечи матери добрых пять лет, где там — целый десяток годов.
Да что она все о себе, о себе. Пусть сын будет счастлив. Прижала руки к груди и молитвенно прошептала: «Только люби нашего Сашка, береги его, и ты станешь родной дочкой».
Но сказать прямо это Юле не отважилась. Что-то непонятное в глазах сдерживало. Потом, потом…
Муж, оказывается, все знал.
— А у нас, Ирочка, еще утром был разговор: «Как мужчина с мужчиной…» Так начал Сашко свое историческое заявление.
Огиенко засмеялся и чмокнул жену в щеку.
— Я и сам… — Он вздохнул, развел руками. — Молодо-зелено. Но что поделаешь? Запретить? Уговаривать? Ха-ха, нынче это мало действует.
Слушала и кусала губы. Мужчины, они всегда толстокожие. Мог бы позвонить ей на работу. Мог бы прибежать взволнованный: «Знаешь, что сказал Сашко?»
Вот и сейчас стоит усмехается.
— Молодо-зелено… А с другой стороны, Ирочка, как посмотришь на бородатых холостяков, что разгуливают с накрашенными девками… До тридцати лет! Так лучше пусть уж смолоду. Дивчина вроде серьезная. И он у нас не ветрогон. Сашко говорит: семья у них хорошая. Ведь он будет жить там, у них.
— У них? — побледнела Ира.
Бросился к ней, она даже пошатнулась.
— Как ты меня напугала! — воскликнул сердито, но теплые руки обняли нежно. — Пойми, у них три комнаты. Где удобнее? Не о себе же должны думать?
Ира согласно кивнула головой. Конечно, не о себе. Руки мужа казались ледяными. Отстранилась и горько сказала:
— И это без меня решили.
— Ну, Ирочка… — вздохнул он. — Сядь, пожалуйста и обсудим спокойно.
Тимофей заговорил, как всегда, неторопливо и рассудительно. И для него это была полная неожиданность… Лучше бы после института. А терпения, видишь, не хватило. Что поделаешь? Остается принять все реалистически. То же и с квартирой. У нас две, тесненькие, а там три комнаты. Сашко говорит — большие. Одна дочка… — Помолчал. — Мне и самому неприятно. Выходит, сын в примаки идет. А что поделаешь? Потом, когда начнут работать, так, может, вместе со сватами на кооперативную квартиру соберемся… Не горюй, Ирочка.
Верно, все нормально. Сын женится, кого этим удивишь? Неужто всех матерей так колотит, у всех такая тревожная ночь?
Тимофей растолковал все как следует. Он и спит — рядом — рассудительно и реалистически. А я — мать, мать… Вся прожитая до сих пор жизнь словно сжалась в эти три-четыре часа, что минули после Сашкиного «мы решили». Годы промчались вихрем. Ведь так недавно купала его в маленьком деревянном корыте, которое привезла из Калиновки тетя Мотря. А первые его шаги от кроватки к столу. А первое слово — смешное «бу-бу-бу», которое означало десятки разных вещей.
Тихонько всхлипнула.
— Спи, Ира, — сонно пробормотал Тимофей. — Жизнь мудрей, чем наши умничанья…
— Боюсь чего-то, так боюсь…
— Выдумываешь страхи. Спи!
— Ой, Тимош, не спится. — Придвинулась ближе. — Как он там будет себя чувствовать? А мы тут — без Сашка. Страшно. — Дрожь пробежала по ее телу. — Ой, как холодно…
— Ты как маленькая. Пять остановок, совсем близко. Сколько народу на массивах живет? Час добираются, да еще с тремя пересадками. А есть и такие, что еще дальше живут…
Все правильно. Только тревога на душе. И холодно.
— А еще… Выходит, стареем, Тимош?
Это прозвучало так наивно-жалобно, что Тимош засмеялся.
— Такое скажешь! Какая старость? Мы еще…
— Мы, мы… Пройдет год, и назовут нас дедушкой и бабушкой, — смеялась и плакала разом. — Вот тогда…
— Сто раз пускай называют, а мы с тобой молодые.
Светлым пятном проступало в темноте его улыбающееся лицо. Крепко закрыла глаза и прижалась щекой к чуть колючей щеке. Почувствовала мягкие прикосновения его губ к уголкам рта. Твердая ладонь сжала ей грудь, родная ладонь, — и уже теплом окутало все тело.
— А бабуся еще ничего себе, — прошептал он.
— Ах ты хулиган!
Захлебнулась нежностью и прильнула к нему, хрипло дыша и глотая слезы и повторяя полузабытое, что, казалось, уже потонуло в обыденности и, словно впервые, заставляло трепетать и замирать в сладкой судороге.
Сердце долго, долго утихомиривало разбушевавшуюся кровь в жилах.
Тихо щелкнул замок. Пришел Сашко.
— Спи! — чуть слышно выдохнул Тимофей.
Но она еще долго не могла заснуть.
Утром во время торопливого завтрака Тимофей сказал:
— Когда-то был такой добрый обычай: родители нареченного и нареченной встречаются — знакомятся. Или теперь это не модно?
