В кухне, ногой подтянув табуретку, сел к столу и тупо уставился в пустую тарелку. Привык видеть на ней приготовленные матерью бутерброды. Сегодня все лежало отдельно — хлеб, масло, колбаса. Отрезал ломоть хлеба, намазал маслом и стал медленно жевать. Мать налила чаю.
— В школу не пойдешь?
Юра взглянул на часы.
— На второй урок разве что…
Отхлебнул чай, обжегся. Тогда выплеснул полстакана в раковину и долил холодной воды из банки, как это делал всегда.
— Забегу к деду.
Не поднимал глаз. Мать с немым удивлением смотрела на все еще взлохмаченную голову и жалела, что она не может увидеть, что там внутри. Она давно уже не знала, чем на самом деле интересуется сын и способен ли он интересоваться чем бы то ни было. Все скачки… скачки… Теперь он побежит к деду, и тот расстроится. А Юра уверен, что дед заслонит его от холодного ветра. Потому что так было всегда. Ради внука готов стоять в очереди за чем-нибудь вкусненьким или толочься на кухне, изобретая какую-нибудь «фронтовую кашу». А он же больной, и старая рана дает о себе знать.
Кузьминская, сжав зубы, проглотила слезы. «Это я виновата, я виновата — и сама не заботилась о своем отце, и Юру не научила».
Разнервничалась, и это вылилось наружу взрывом злости.
— Так и побежишь? С пустыми руками. А ты подумал, что у деда, может, ни хлеба, ни масла, ни молока? Обо всем этом кто-то должен помнить! А ты вон какой вымахал, а помощи от тебя ни на грош. Одно только знаешь: «Дед, трояк на кино…» На вот деньги — и все купи по дороге. И не смей ничего выпрашивать у деда, слышишь?
Расстроенный, Юра стоял посреди комнаты. Он и правда собирался «выудить» у деда несколько рублей на подарок для Коли. Но не чувствовал себя виноватым. Наоборот — обиженным и оскорбленным. Хотелось выскочить, грохнув дверью. И сделал бы так, если бы мать бросила еще хоть одно слово упрека. Но она, отвернувшись, молчала. Юра ступил шаг к ней, потом еще шаг. Коснулся маминой руки.
— Ну чего ты, мама?..
Мать порывисто обняла его, прижалась мокрым лицом к его груди — он был выше на целую голову.
— Как же не плакать? Что будет с отцом? Что будет с нами?
Юра молчал, с тоской поглядывая на дверь.
— Иди, Юра. Поцелуй деда, скажи, что я вечером приду. Не брякай так сразу. Осторожно скажи.
Надо бы ей вместе с Юрой пойти к отцу: рассказать, объяснить. Но как выйти из дому, как пройти через двор под перекрестными взглядами соседей? Еще сильнее боялась встречи с отцом и таила в себе трусливую мыслишку: «Пускай сперва Юра скажет…» Отец издавна не любил ее мужа. Чувствовала это, хотя вслух никогда не слышала от него и слова осуждения. Вслед за мужем она привыкла относиться к отцу со снисходительным пренебрежением. Отец — человек устаревших взглядов, теперь люди живут иначе.
— Вот тебе и иначе… — вслух сказала она.
Начинался день, и надо было куда-то идти, что-то делать… «А что мне делать с собой?»
Молчаливые стены глядели на нее. Только теперь почувствовала, что осталась одна в квартире, и липкие холодные пальцы страха сжимали сердце.
«Как там Поля? Встретила и сказала? И что, и что?»
Упасть бы на колени и молить неведомо кого, чтоб спас Полину любовь. Упасть бы — и головой об пол.
«Идиотка!» — выругала себя и стала торопливо одеваться.
Надо бежать. Сначала к Поле в больницу. Потом к отцу. Как могла она отложить все до вечера? Может, Юра что-нибудь не так скажет? А как надо сказать? Как поглядеть отцу в глаза?
Вызвала лифт и спустилась на первый этаж. Во дворе никого не было, в субботу не выходят рано из дому.
Шла по улице. Здесь не было стен, которые смотрели бы с молчаливым укором, не было разбросанных вещей, которые напоминали бы о вчерашнем. Однако стало еще тревожнее на душе. Навстречу шли поглощенные своими делами люди, а ей казалось, что кто-то не так посмотрел на нее, а кто-то, заметив, перешел на другую сторону улицы.
День только начинался, но она уже чувствовала, что он будет таким же длинным, как минувшая ночь.
Итак, сначала к Поле.
Потом к отцу. А потом…
«Что потом?» — спросила она себя и закрыла глаза.
На склоне горы простиралась дубрава. Здесь были не привычные нам величавые красавцы, а невысокие жилистые дубочки, с железным упорством впившиеся корнями в каменные щели, и им уже по сто, а кое-кто говорит — полтораста лет.
Я медленно, чуть заметной тропкой, карабкался вверх. Наконец дубрава, заслонявшая горизонт, осталась позади. Я достиг вершины, откуда увидел окутанные предрассветною дымкой горы, что вздымались гряда за грядой — как окаменевшие морские валы. За самым высоким горным хребтом небо заалело, скалы вспыхнули, и вот уже багровым колесом выкатилось солнце. Все вокруг с поразительной быстротой изменилось. Исчезла дымка. Горы вспыхнули розовыми, голубыми, фиолетовыми красками, а чуть погодя, когда солнце поднялось, предстали в своей суровой природной красоте: выжженный зноем, иссеченный ветрами бурый камень.
Слева, в межгорье, раскинулся поселок Цахкадзор. По-армянски — Долина цветов…
