Был октябрь. Цветы уже отцвели. Но еще буйно зеленели сады и подымались вверх кудрявые перелески.
А там, за хребтом, таилось в гигантской горной чаше редкостное чудо мира: Севан. Море-озеро, которое мать-природа в минуту вдохновенья подняла на две тысячи метров ввысь.
Справа розовел и дымил трубами новый промышленный город Раздан, названный по имени реки, которая течет из Севана, пробивая каменные недра, вращая турбины каскада гидростанций, достигает Еревана и Араратской долины.
Я жадно вдыхал целебный горный воздух, такой прозрачный, что видны были трещины на далекой, скале и серые валуны, сбившиеся у источника, как отара овец.
Пора было возвращаться в поселок. Спускаться с крутизны потяжелее, чем карабкаться в гору. Кроме того, надо было следить, чтоб не заблудиться. Во все стороны сбегали в долину похожие друг на друга склоны. Сизокорые дубки вокруг и вовсе были одинаковые. А чуть заметные тропинки сходились, расходились и неожиданно исчезали…
Уже не впервые замечаю, что древние армянские манускрипты с особым волнением читаешь именно здесь, на земле, где и были созданы чуть ли не первые в мире книги.
Передо мною труд Егише, воскрешающий славную и трагическую страницу истории армян. Согласитесь, не каждый день случается держать в руках произведение, созданное полторы тысячи лет тому назад. Наряду со знаменитым Мовсесом Хоренаци Егише — один из первых историков древнего народа, и не только свидетель, а воин: участник освободительной борьбы против персов, о которой поведал потомкам.
Сотни лет эту книгу переписывали, сберегали в годы кровавого лихолетья, что обильно выпадали на долю этого многострадального края. Самые старые пергаменты 1174 года являются одним из сокровищ знаменитого книгохранилища — Матенадарана.
Читаю последнее издание на русском языке (а переведено оно на множество языков) и проникаюсь мыслями и чувствами автора V века. Какой страстный, исполненный воинственного пыла, любви и ненависти рассказ! Горячее сердце — горячее Слово.
…Черной тучей нависла угроза персидского ига. Памятна Аварайрская битва 451 года, что избавила Армению от этой угрозы. Поистине бессмертна (ибо и поныне жива в каждой семье!) слава отважного спарапета (полководца) Вардана Мамиконяна, погибшего в этой битве.
Сквозь века доходит голос, исполненный жаркой ненависти к угнетателям. А как клеймит он презрением изменника и отступника Васака! Послушайте, какой хворью покарал его народный гнев:
«Чрево Васака воспалилось, и поражены и вытравлены были его внутренности. Полнота его ушла и истаяла. Закишели черви в глазах его и поползли вниз, в ноздри. Оглохли уши его и гнойными язвами покрылись губы. Разорвались жилы на его руках и вывернулись пятки ног его. Поднялся вокруг трупный смрад, удушливым запахом добила его смерть, и попал он в ад. Тому, кто путем измены хотел стать царем земли армянской, не нашлось на ней места даже для могилы. Ибо умер он, как пес, и выволокли его, как падаль…»
Под вечер зашел ко мне ночной сторож, с которым я иногда встречался во время вечерних прогулок. Оказалось, что он и электромонтер по совместительству. А может быть, наоборот… Он чинил настольную лампу и искоса поглядывал на раскрытую книгу. Заметив знакомое имя, уважительно произнес:
— О, Вардан Мамиконян!..
Воспетое в песнях и легендах, это имя знакомо ему сызмалу и жило в памяти рядом со сказочным Давидом Сасунским, как воплощение героизма и любви к родной земле.
Мой гость, его звали Аракел, починил лампу и с благодарностью принял приглашение выпить чашечку кофе. Пока я кипятил воду для немудрящего (растворимого!) напитка, Аракел полистал книгу, потом сказал:
— Еще когда я был совсем маленьким, дед и отец рассказывали мне про Вардана. И учитель… Вай-вай, что то была за сеча! А вы, значит, из Киева? Так я вам скажу: была и на Днепре страшная сеча, ну по-теперешнему — бой. Был я там… Вода в реке клокотала — взрыв за взрывом. От сотен бомб и мин волны вздымались до неба, но не могли они перебороть огонь. И каждая волна была красной — столько крови бежало в Днепр…
На миг мне почудилось, что ожил летописец Егише и заговорил своей, по-восточному цветистой речью.
— Что страшней всего на войне? — спросил Аракел и сам ответил: — Не бомбы и танки, не пулеметы и минометы. Рукопашный бой, вот что. Знаю…
Уставившись в стол, он тихо сказал, что и до сих пор в тяжелые ночи ему чудится хруст ребер, когда в грудь вонзается штык.
