У нее была нелегкая работа, требующая сосредоточенности и тройного внимания, — корректура в книжном издательстве. Чистая работа! Но, как и каждая женщина, хозяйка и мать, Ольге была хорошо знакома и обыденная домашняя работа. Мыла окна, полы, делала мелкую постирушку. Теперь на собственном опыте узнала, как работают санитарки.
Наклоняясь над ним, каждый раз шептала:
— Это я, Оля. Твоя Оля.
Не слышал, не отзывался.
Теперь у нее была работа для него и дома — варила еду. Кормить больного надо было с ложечки. Реденькая каша, свежая сметана (сама делала), тертые яблоки, кисель, морковный, виноградный, мандариновый соки… Он захлебывался, и Ольга каждый раз пугалась, хотя ее и успокаивали: у таких больных это обыкновенное явление.
— Михайло, это я, Оля…
Не поворачивал головы. Все тот же бессмысленный, ничего не выражающий взгляд, обращенный в никуда.
Как мог вспомнить ее, когда не помнил самого себя? Исчезло самое дорогое свойство, благодаря которому существо становится человеком, личностью, сознающей свою связь с окружающим миром, с прошлым и настоящим, с собственным именем, наконец.
Бескрайняя пустыня забвения поглотила все вокруг. Жену, друзей, знания, которые так жадно поглощал всю жизнь. Сколько цифр, исторических дат, имен он помнил! А песен… И старых — еще от матери, и времен войны.
Доктора говорят — самое страшное позади. Защитные резервы организма уже начали действовать. Но если б они знали, как это страшно, когда затуманенный индифферентный взгляд родного человека обходит тебя.
Санитарки сменялись. Ольга взяла на службе очередной отпуск и решила быть возле больного круглосуточно. Потребовался приказ, строжайший приказ врача, чтобы шла домой отдохнуть хоть несколько часов.
Сын Василь был в длительной командировке. Поздно вечером, а порой на рассвете после резких звонков междугородной станции долетал его встревоженный голос: «Мама, что там? Как там?..»
Наконец получил возможность приехать на неделю. По очереди, а то и вместе ходили в больницу.
Василь настойчиво выспрашивал: «Почему это случилось? Как это случилось? Что произошло накануне или в тот день?» Что могла ответить на это? Нервничал. Но он и всегда был очень впечатлителен. Говорил, что прибыла какая-то комиссия, что-то проверяла. А в тот день должно было состояться (и, наверное, состоялось) очень важное, как он говорил, заседание. Вернулся домой бледный, измученный — и ни одного слова! В таких случаях никогда не расспрашивала. Выпил стакан чаю. Потом: «Я лягу». Пошел в спальню, начал раздеваться и упал.
Василь спрашивал: «Что ж могло произойти на этом заседании?» — «Не знаю и не хочу знать, — говорила Ольга. — Его друзья часто звонят… Сначала они пытались мне что-то объяснить, но я ничего не хочу слышать. К чему доискиваться причин? Разве от этого станет легче? Нам, Василек, надо думать только об одном: чтоб отец скорее выздоровел».
Тридцать первый… Тридцать пятый… Тридцать шестой… Считала дни.
Но в первую очередь надо было считать ночи. Тревожные, одинокие. С коротким прерывистом сном, с испуганным пробуждением где-то в три-четыре, когда (уже который раз) ей казалось, что слышит голос Михайла. Он звал ее. Могла поклясться чем угодно, что звал.
Да, надо было считать нескончаемо долгие ночи, когда она на цыпочках, словно дикого зверя, обходила телефон, моля об одном: «Только не звонок из больницы. Только не из больницы…»
Терпенье. Как много терпения нужно человеку на целую жизнь!
В голодные годы учения всякие недостатки терпели легко, даже весело. Молодость и любовь! Какое значение имело все остальное по сравнению с ними: неуютные комнатки на околице, которые приходилось нанимать, или заштопанный костюм и залатанные туфли? Потом четыре года войны, годы смертельной тревоги в насквозь промерзлом уральском городке, куда так долго шли фронтовые листки-треугольники. Уже давно миновала война. Многое забылось. Но и сейчас больно сжимается сердце при мысли об ожидании почты. Сколько подруг получали последнее — навсегда последнее — фронтовое письмо.
Михайло, дважды раненный, вернулся с фронта. Этим счастьем жили в нелегкие послевоенные годы. Все вытерпели без унылых жалоб. Чувствовали себя такими же молодыми, как и до войны. Могли, хохоча, бежать под дождем на последний киносеанс. Могли в комнате, после чарки, петь и танцевать — голова кругом!
И сейчас кругом — совсем по-иному.
Терпеть и ждать. Сколько?
Не знала, что есть такая удивительная вещь — внутренний экран. В ночной тьме мелькали отдельные кадры, отрывки разговоров, знакомые и незнакомые, а может, забытые люди. Проплывало порой что-то туманное, размытое. Четким всегда было Михайлово лицо, его фигура. И она, Ольга, рядом… Вот они в Таврийских степях, возле только что открытого канала. Как блестят зубы на загорелом — до черноты — лице! Они пьют сладкую днепровскую воду и, смеясь, брызгают друг на друга. А следом — кадры из самодельного цветного фильма: они на золотых песках в Болгарии. Там же каким-то чудом оказывается и смеющийся Василий со своим трехлетним Мишкой на руках. Но это уже примерещилось.
