Было уже очень поздно. Ольга лежала с открытыми глазами:
— Михо, мой родной Михо! Таким ты был у меня.
И замерла.
— Как я могла подумать о нем в прошедшем времени?.. Как я могла!
Подбежала к телефону и дрожащими пальцами стала набирать номер дежурного врача. Знала, что этого не надо делать. Знала, что ночное дежурство у тяжелых больных уже само по себе нелегкое испытание для нервов. А тут еще врывается раздражающий звонок. Но ее била дрожь, ничего не могла с собой поделать.
Залепетала, заизвинялась. Хорошо, что трубку взяла милая и заботливая Клава.
— Только что была в палате. Он спит. И вам нужно как следует выспаться.
Но она еще долго не спала, упрекая себя: «Как я могла подумать о нем в прошедшем времени?»
В это утро у нее была куча дел. Прежде всего надо было оформить Михайлов больничный лист. Шла в его «Каналстрой» с тяжелым сердцем. Будут спрашивать, лезть в душу со своими вопросами… Однако председателем месткома оказался человек тактичный. Сочувственно вздыхая, подписал больничный лист. Выразил добрые пожелания и крепко пожал руку.
Неизвестно откуда про ее приход узнал Яков Залозный, приятель и коллега Михайла, который звонил чуть не каждый день. Подбежал, протянул обе руки, испытующе заглянул в глаза:
— Ну как? Идет на поправку? Идет на поправку, — сам же ответил на свой вопрос. — Я оптимист — все будет хорошо. Вот увидите! Такой человек, как Михайло, одолеет все болезни…
Потом укоризненно покачал головой:
— Мы с Людмилой так волнуемся, так волнуемся, а вы не звоните.
— Но ведь вы звонили…
— Звоним, не забываем. Я понимаю: у вас волнений и забот хватает, только не надо забывать старых друзей.
— Я не забываю. И очень благодарна за внимание.
Горько подумала: «Время ли сейчас выяснять, кто кому первый звонит?»
— Были в бухгалтерии? — спросил Залозный.
— Да, сдала больничный лист. Сказали, чтобы пришла в день получки.
— Вот бюрократы! — вознегодовал Залозный. — Не могли сразу выплатить? Подождите, пойду к Музыченко.
— Не нужно. Пока есть деньги. Побегу я. Привет Людмиле.
— Председатель месткома ничего вам не сказал?
— А что он мог сказать?
— Ну как же? — воскликнул Залозный, — Договорились о единовременной помощи. Ну как же! — Залозный многозначительно посмотрел на Ольгу. — Сами не догадались, пришлось подсказать.
Ольга поблагодарила, хотя ей стало неприятно.
— Зачем? Мы не привыкли…
— Ну как же! Кому же, как не Михайлу, помогать. Пусть знает, что у него есть друзья. Идемте, может, сейчас все уладим.
— Нет, нет, в другой раз. Я спешу. До свидания.
Уже возле дверей Ольгу догнала Вера Дашковская. Должно быть, от Залозного узнала о приходе Ольги. Шумно дыша, засыпала вопросами, как горохом, потом, умоляюще сложив руки на груди, попросила:
— Позвольте мне зайти к вам. Я должна кое-что объяснить. Относительно этого заседания. Это очень важно, очень важно…
— Вера Ивановна, для меня важно одно: здоровье моего мужа, все другое — потом.
Страдальческое выражение на лице Дашковской вызвало у Ольги еще большую досаду. Дашковская часто звонила, спрашивала про Сахновского, сочувствовала. И почти каждый раз порывалась что-то объяснить.
«Хватит, — сказала себе Ольга, — сегодня и так голова закручена…»
Очередной отпуск кончился. Теперь шел двухнедельный отпуск за свой счет. А дальше? Пора уже подумать о материальных делах. Надо взять себя в руки — и за работу. Но так, чтобы освободить день для больницы. Значит, надо читать корректуру ночью. «Это даже лучше, — подумала она, — все равно не сплю, а за работой ночь скорее пройдет».
Уладив это дело в издательстве, пошла в гастроном, потом на базар.
В два должна быть в больнице, но до этого надо сварить кашу, кисель, натереть яблок.
Какой сегодня день? Тридцать девятый или сороковой? Сбилась со счета.
«Все идет нормально», — говорят врачи.
Терпение, терпение.
В тот — все-таки сороковой — день Ольга, побрив и накормив мужа, сидела у кровати, держала руку в ладонях.
Вглядывалась в полузакрытые глаза, в напряженно-застывшие черты лица, которые раньше были такими оживленными: каждое душевное движение — на виду.
Михайло глубоко вздохнул и лизнул языком пересохшие губы.
Ольга порывисто склонилась над ним:
— Хочешь чаю, Михо, чаю?
Увидела в его глазах болезненное напряжение. Губы шевельнулись, ничего не сказав, но она догадалась: «Чаю». Ольга выбежала в коридор:
— Няня! Галина Ивановна…
На ее взволнованный голос выглянул из кабинета доктор:
— Видите, все идет нормально.
Медленно, ложечкой, вливала ему в рот теплый чай.
— Это я. Твоя Оля.
Еще глоток, еще глоток. Захлебнулся. Ольга в испуге замерла.
— Ничего, ничего. Так бывает, — услышала рядом знакомый голос.
Это был тот самый врач, с устало-желтым лицом и синей жилкой на виске, к которой он то и дело прикасался тонкими, словно прозрачными, пальцами.
— Почему, Петр Петрович? — спросила жалобно.
Усмехнулся наивному вопросу, пожал плечами и отошел.
Дала еще немного чаю Михайлу и с радостью заметила, как расслабились мускулы его лица.
— Михайло, это я, Оля…
Повернул голову в ее сторону и как бы прислушивался. Так прислушиваются, когда издалека долетает знакомый голос.
