Порой такие обыкновенные слова, как «соль», «нож», «полотенце», «книга», не мог отыскать в своей не окрепшей еще памяти.
— Дай, пожалуйста… — начинал он, и вдруг взгляд его становился страдальческим, губы дергались.
— Сейчас, сейчас! — спешила она на помощь. — Вот полотенце, вот книга… Только не волнуйся.
— Ты написала Торянику? — уже который раз напоминал он Ольге.
Умолкал. И она понимала, что с ним делается. Приязнь и душевная близость к Торянику становились чем дальше, тем больше. А в жизни было уже столько утрат…
Почему ж нет ответа?
Успокаивала как могла:
— Может, он в санатории. Или к сыну поехал. Подождем.
Домашней работы стало больше. Ведь раньше Михайло ей помогал. Особенно по части покупок. Спать приходилось мало. Но даже короткий отдых восстанавливал силы.
Утром Сахновский, высунув ногу из-под одеяла, с гордостью показывал, как шевелятся пальцы, как сгибается колено. Пускай пока медленно… Ольга радовалась: «Ты у меня герой…»
Впервые в жизни у него было много свободного времени. Телефон быстро утомлял. Читать долго тоже не мог. Полюбил радио, которое до болезни не было времени да и желания слушать. Тихая музыка, милый детский хор, сообщение о погоде… Становился кроткий и умиротворенный.
Раньше, когда нездоровилось, любил разговаривать по телефону. Лежал в кровати и расспрашивал: «Что у вас хорошенького?.. У меня? Характер!..» Теперь от каждого звонка вздрагивал, махал рукой: «Меня нет…» Подходил к телефону, только когда Ольга звала: «Это наш Василько!» Да и то от волнения сильнее заикался.
Ольга вынуждена была (не из дома, конечно) звонить Якову Залозному и Дашковской и просить: отложите не только посещение, но и телефонные звонки. Врачи запретили. Больному необходим абсолютный покой. Чтобы смягчить сказанное, прибавила из вежливости, что со временем они рады будут видеть у себя старых друзей. Дашковская растерянно промолвила: «Понимаю, понимаю…» Залозный промолчал, а потом своим бодрым голосом пожелал полного выздоровления. «Рассказывайте ему веселые басни, — посоветовал он. — Меня всегда выручает юмор».
Время было подумать о возобновлении контакта с людьми. Слишком уж они самоизолировались. Начала с осторожного напоминания:
— Случайно встретила Якова. Кланялся тебе.
— Какого Якова?
— Ну Якова Залозного. Твоего приятеля, коллегу…
Опустил глаза, пошевелил губами. Ольга ждала.
Наконец отрицательно покачал головой:
— Н-не з-знаю…
То же самое сказал и о Дашковской, только подробнее:
— Тут какая-то ошибка. Если позвонит еще раз, скажи, что никакой Дашковской я не знаю.
Говорил спокойно, без всяких колебаний, которые бывали, когда его одолевали сомнения: так или не так. И именно эта уверенная интонация удивила и даже напугала Ольгу. Прибирая в комнате, украдкой поглядывала на мужа. Узнать бы, что творится у него в голове.
Не хотела, не могла, сама себе запретила думать о причинах, которые довели Михайла до болезни. Холодела, когда вспоминала о том заседании, после которого Михайло пришел домой смертельно разбитый. И все-таки при всем нежелании — из чувства самозащиты, теперь хотела знать: что там произошло? Что могло произойти? Михайло ни словом не обмолвился. Больше того, ни разу не вспомнил про свою работу, про «Каналстрой», которому отдал столько сил и здоровья. Как блестели его глаза, как молодел, когда начинал рассказывать про новые оросительные системы! Как восхищенно вглядывался в карту южных областей с голубыми жилками каналов! Смеялся, когда она, ревнуя, упрекала его, что он больше любит воду и степи, чем жену и сына. Смеялся, но не отрицал… Как же мог все это забыть? Порой украдкой вглядывалась в мужа, сосредоточенного на какой-то неразгаданной ею мысли, и беспомощно вздыхала.
«Со временем все встанет на свое место», — говорили врачи.
Под вечер Сахновский, который, закрыв глаза, слушал музыку, выключил радиоприемник и заговорил. Но это не был волшебный луч, о котором порой мечтала Ольга, луч, который бы осветил все, что с ним делается.
— Может, обиделся? — спросил он. — Но на что? Умный и честный человек, такие не обижаются на откровенное слово.
— О ком это ты?
— О Рубчаке, конечно, о Тимофее Гордеевиче. Не звонит, не звонит…
— Михо, может, ты что-нибудь забыл? — Голос Ольги звучал мягко, осторожно. — Мне кажется, что вы поссорились.
— Ничего подобного. У Рубчака острый язык. Он вспыльчив, может взорваться даже из-за мелочи, но он — человек принципиальный. Не мог я с ним поссориться.
Ольга не возражала. Однако Михайло умел угадывать и невыказанное.
— Ты не согласна. Ох, Оля, все у тебя наоборот. Моя болезнь тебя замучила.
— Я мало знаю Рубчака, — уклонилась от продолжения разговора Ольга.
Что ей этот Рубчак, каким бы он ни был: ангел с крылышками или сатана с рожками. Жила и дышала одним: здоровьем Михайла.
