Но именно забота о его здоровье все чаще связывалась с мыслями об общении с теми, кто столько лет был рядом. Это прежде всего Яков Залозный, Вера Дашковская. Бывало, поужинав, Михайло скажет: «Позвони Вере Ивановне. Что ей там одной томиться?» Или: «Пойду поброжу с Яковом». Шел блуждать-разговаривать. Возвращался довольный, повеселевший: «Яков, конечно, не Остап Вишня, однако скучать не даст…»
Как каждая жена, Ольга считала, что до кончиков ногтей знает своего мужа. Теперь вынуждена была делать поправку: до болезни. Почему так уверенно, без малейшего колебания в иных случаях, повторяет: «Не знаю». Подкрадывалась даже мысль, что муж скрывает что-то от нее. Но почему?
В конце концов убедила себя, что это тоже второстепенное дело. Михайло, так твердо решила она, уйдет на пенсию. А если так, то неминуемо сменится обстановка и окружение. Понимала, что не так просто будет добиться его согласия. Придется с ним повоевать, однако она добьется своего.
Но это со временем. А сейчас во что бы то ни стало она должна заслонить его от холодных ветров и волнений. Может, в один прекрасный день он сам спросит: «Оля, где наши друзья?»
Вот ведь неожиданно вспомнил и жаждет встречи с Рубчаком, забыв про ссору. Тем больше оснований ждать, что в памяти со временем возникнут и Яков Залозный и Вера Дашковская.
Рубчак тоже в кои веки появлялся в их доме. Приходил всегда один. А когда приглашали его в праздничную компанию, решительно отказывался. Человек нелегкой судьбы и нелегкого характера — такое впечатление создалось у Ольги. Но бывали минуты, когда его лицо светилось: сама доброта, откровенность и беззащитность.
Теперь Ольга пришла к выводу, что они чем-то похожи друг на друга: ее Михайло и Рубчак. Прежде всего своей бескомпромиссностью, которая порой переходила в нетерпимость. С этим странно соединялась почти детская доверчивость и ранимость.
Из-за чего они поссорились? Ведь она прекрасно помнит, что поссорились и больше не встречались. Михайло тогда что-то горячо толковал ей — не запомнилось. Усмехалась только и приговаривала: «Петухи, задиристые петухи…» Вскоре Рубчак оставил работу в «Каналстрое», и всякая связь с ним прервалась.
Вдруг ей пришло на ум: не могло ли в непостижимых лабиринтах извилин мозга случиться так, что Яков Залозный и Рубчак поменялись местами? Ожидает звонков и посещения Рубчака, а имеет в виду Якова? После такой болезни не удивительно, что в его голове могли перепутаться лица и имена, а вместе с этим и отношение к ним.
Профессор неделю назад сказал ей: «Не волнуйтесь. Все войдет в норму». Когда же она рассказала про это странное «не знаю», профессор даже рассердился: «Ваш муж переборол такую болезнь! Считайте, заново на свет родился. А вы про какие-то мелочи…»
Правда, какое это имеет значение? Если даже память Михайла и в дальнейшем не сможет все и всех поставить на свое место?
Но тут ее ледяным холодом пронзила мысль: а что, если это нарушение самой психики? А что, если однажды он скажет о ней, о жене: «Не знаю»?
На миг оцепенела от страха. Однако спокойное лицо мужа, осмысленная задумчивость в глазах, е г о задумчивость дали ей силы прийти в себя.
Следом за этим неожиданная мысль уже по-иному взволновала и захватила ее. Фантастика? Однако какая порой желанная, горячо ожидаемая и нужная. Что, если б можно было стереть резинкой в памяти отдельные дни и лица? И события и людей увидеть по-новому, высказать иное суждение, сделать другие, чем раньше, выводы. «Я б тоже не возражала, — подумала она, — кое-что и кое-кого стереть резинкой». На миг в ее воображении предстала особа из того круга, в котором возникают и лопаются болотные пузыри, известные под пресловутым названием «неприятности на работе»… Опомнилась и чуть не вслух проговорила: «Ну и дофантазировалась! С ума сойти можно… Это мне, мне надо обратиться к психиатру».
— Чем меня привлекает Рубчак? — неожиданно заговорил Сахновский, видимо продолжая свои мысли вслух. — Две черты в нем кажутся мне особенно значительными: во-первых, никогда не скажет на белое, что это черное, и никогда, кому бы то ни было в угоду, не очернит белое. Не прячется в уютный уголок между «да» и «нет». А во-вторых, глубоко презирает тех, у кого стрелка в голове повернута на указатель: я, мое, мне…
— У тебя ж и формулировочка… — усмехнулась Ольга, с восхищением глядя на мужа: «Не потеряла, ничего не потеряла эта светлая голова».
— Сколько дней мы с ним побродили в Таврических степях! — вспомнил Сахновский. — Сколько ночей провели в беседах у костров! Сколько пыли наглотались… А как поджаривало и пекло нас херсонское солнце!
— Помню, каким ты возвращался из экспедиций. Мы с Васильком называли тебя вождем негритянского племени тавричан.
— Адская работа! Да не так изнуряла эта работа, как лютая жажда. На трассу воду подвозили в кадках, горьковато-соленую, да еще и теплую. Представляешь? С души воротит… Зато какой радостный день был, когда пустили днепровскую воду на первую делянку канала!
— Я же к тебе приезжала, — напомнила Ольга.
