— Э-э, что старое вспоминать! — бодро сказал Залозный. — Один философ, забыл, как его, учил нас, грешных: у каждого должно быть свое решето — отсеивать все ненужное.
— Не мешай Михайлу Андреевичу, — не поворачивая головы, бросила Людмила Владимировна.
— Так о чем я говорил? — спросил Сахновский. — А… Ченчик от чистого сердца советовал мне договориться с Вакулиным. По-доброму. С Павлушей, как он сказал. И это меня больше всего потрясло. Ведь этого… гм… типа никто по имени, да еще так ласково не называл. Я говорю Ченчику: «Тут обстановка для доброго разговора неподходящая. Может, пригласить его в ресторан?» Ченчик похлопал меня по плечу: «Ты догадливый». И ушел. А я торчу как столб среди коридора разинув рот. Потом, хоть дни были горячие — комиссии, перекомиссии, — кинулся к одному, к другому… И раскрылись у меня глаза, как у щенка на третьей неделе. Оказывается, Ченчик меня одаряет улыбками, а через минуту он уже на третьем этаже у Павлуши. Мне доброе слово и анекдотик, Павлуше тоже. У меня гостит в майские дни, с Павлушей отмечает октябрьские. Я про ресторан бросил с насмешкой, а Ченчик и вправду угощал Вакулина в «Театральном»… Все же никак это в моей голове не укладывалось. А что, если это только сплетни? Может, какие-то недоброжелатели хотят нас поссорить?
— Такие мастера везде есть, — подхватил Залозный. Он любил, чтобы его слушали, а тут приходилось самому слушать. — Вот я вам расскажу смешную историю…
— Не перебивай, — сказала Людмила Владимировна.
— Еще минутку… — улыбнулся Сахновский. — Дела давние, нечего с ними долго возиться. Прошло несколько дней и — нате! — вскочил, как образно сказал Яков Саввич, чирей. Иначе говоря — комиссия… Не помню уже откуда… Первым выступил Вакулин. И пошло… Потом еще кто-то. Наконец Ченчик. Сотня комплиментов по моему адресу, потом гра-ци-оз-ный поворот — и полнейшая поддержка вакулинских инсинуаций. Изредка приправленная ложкой меда. Все! Давнишняя и смешная история. Однако теперь там, должно быть, все изменилось.
— Я переехал из Херсона десять лет тому, — сказал Залозный, — и мне…
— Понимаю, вам эти имена ничего не говорят. — Сахновский поднялся. — Прошу прощения: режим! Предписание врачей — ничего не поделаешь… Я отдохну, а вы сидите, сидите. Благодарю за приятную беседу.
Он поклонился и вышел из комнаты. Ольга пошла за ним, но сразу же вернулась.
— Ничего… Немного устал. А мы еще попьем горяченького чаю.
— Спасибо, Ольга Васильевна, — сказала Залозная. — Нам тоже пора.
— Пора, пора! — подхватил Залозный. — Ведь с давних времен известно, что гости нам нужны как воздух. Но когда воздух входит и долго не выходит… — Он хихикнул, но жена бросила на него такой взгляд, что смех прекратился.
— Посидели б еще немного, — смущенно промолвила Ольга.
Нашла в себе силы улыбаться и на прощание пожелать доброго здоровья и хорошего настроения.
Залозный произнес уходя свою любимую поговорку:
— Помните, что великие мудрецы поучали: лучше быть здоровым и богатым, чем бедным и больным.
Хоть путь был неблизкий, Залозные шли пешком.
— Изменился, изменился Михайло, — нарушил молчание Залозный.
Жена молчала.
— Я думал, что он сможет вернуться на работу. Но, видно, остается одно: пенсия. Как ты думаешь? — спросил он.
Она не ответила.
— Какая у него память была! Только подумать: такие провалы… — Залозный покачал головой. — Снова стал знакомиться. Смешно, правда? Хорошо, что самого себя, семью вспомнил. Но я оптимист. Время — лучший врач. Постепенно, постепенно…
— Замолчи… Ченчик! — резко бросила она и быстро пошла вперед.
Через полчаса, укладываясь спать, Ольга осторожно спросила:
— Михо, тебе не кажется, что Яков… хоть и сыпал веселыми словечками, сегодня чувствовал себя не в своей тарелке?
— Откуда мне знать, ведь я его впервые вижу.
И посмотрел в ее удивленные глаза таким искренним взглядом, что Ольге осталось лишь одно: сжать его белую-белую голову ладонями и поцеловать уголки губ.
— Доброй ночи тебе, дорогой.
Сахновский выздоравливал. Просыпался по привычке в семь. Делал гимнастические упражнения. Медленно, в четверть былой силы. И не полчаса, а минут десять. Ольга, радуясь, видела, что его движения становятся все увереннее.
А главное, исчезла растерянность в глазах, которая ее пугала в первые дни, когда привезли его из больницы. Растерянность и затаенный страх. Тогда он вдруг останавливался, держась за скамью, за край стола, за шкаф. Проходила минута, пока делал первый осторожный шаг. Сначала Ольга бросалась к нему, протянув руки. Это его нервировало. «Что такое? Чего паникуешь?..» Должна была делать вид, что ничего не замечает, только со страхом следила за каждым его движением.
Теперь, позавтракав, они опять выходили из дому вместе. Ольга на работу, Сахновский на короткую прогулку. Провожал ее до сада. Там Ольга целовала его — еще и еще раз. А он смущался, озираясь, и качал головой: «Ох, девчонка!» Ольга быстро удалялась, то и дело поворачивая к нему счастливо улыбающееся лицо.
