Возвратившись с работы, Ольга, как всегда, спрашивала: «Что новенького? Кто звонил?» Новостей, собственно, не ждала. А звонки? Со временем перестала о них спрашивать, так как Сахновский, хмурясь, каждый раз начинал жаловаться, что несколько раз звонили по ошибке, а потом… Потом какие-то незнакомые люди говорили, интересовались здоровьем, настроением. «Но кто, кто? — спрашивала Ольга. — Разве не называли себя?» — «Кажется, называли… Не помню. Я клал трубку. Один только Рубчак молчит».
Вечером выходили подышать свежим воздухом. На первом этаже неизменно останавливались у почтового ящика. От Василя и Нины прибывали каждые два-три дня короткие («некогда, некогда!»), но исполненные сердечного тепла письма. Иногда в конверте обнаруживали только смешные каракули внука Мишки с отпечатком испачканных пальцев. «Ох, разбойник!» — говорил Сахновский. Ольга проникалась его светлым настроением. Вспоминала время, когда малышом был сам Василь: как он совсем разные вещи называл одним смешным словом: «бу-лю-лю».
— А от Торяника ничего нет, — грустно говорил Сахновский.
— Напишет. Может, он на курорте? Возвратится, а на столе наше письмо…
— Может… Однако ранение. Нога до колена… Жизнь, Ольга, подчас выкидывает подлые штуки. Какой парень был! Земля под ним прогибалась. Другие падают от усталости, Торянику сам черт не брат: поет. А выдумки, а проказы!.. Однажды попросил у девчат из медчасти юбочку, пилотку. Засунул под гимнастерку полотенце… Представляешь? Лицо тонкое, можно сказать, девичье. Губы мазнул — и уже на все сто. Пошел к раненым, а в медчасти полка, да будет тебе известно, остаются только легкораненые. В палате темновато. Санитарка каждому шепнула: новая докторша, старший лейтенант, прямо из института. Сразу у каждого что-то заболело… Даже комбат не узнал. «Доктор, чего ж вы молчите?» Молчал, потому что голосище у него был — шаляпинский бас… И вдруг, раньше, чем его ждали, явился начмед. А был он страшный формалист. Ну, скандал!
— Мальчишка…
Ольга улыбалась, но не давней шутке, а потому, что у мужа помолодело лицо при воспоминании о Торянике.
— Мальчишка и был, — сказал он. — Двадцать второй кончался, из них три на фронте. Бои, походы, тысячи смертей. Про него говорили: пуля не берет. Пуля не взяла, зато осколок бомбы… И когда? Чуть ли не в последний день войны.
Через несколько дней прибыло все же письмо от Торяника. Вынули его из почтового ящика, когда выходили на прогулку.
— Давай вернемся и прочитаем, — предложил Сахновский.
— А если часом позже?
— Что ты? — У Сахновского свело судорогой лицо.
— В сквере есть фонарь, — поспешила успокоить мужа Ольга. — Идем быстрее.
Стоял под фонарем и читал письмо, громко комментируя его.
— Лежал в госпитале, понимаешь? Полтора месяца. Спазмы… Гипертония — и какая! Двести двадцать на сто десять… Слышишь? «Не те, Миша, рекорды, не те показатели». Это уж точно — не те. Представляешь, в это же самое время и жену забрали в больницу. Двустороннее воспаление легких. Теперь оба дома. Ну тут про меня… «Рад, что ты вырвался из объятий медицины. Лучше настоящие объятия с соответствующей температурой…» Не меняется, черт, и на шестом десятке. Ну и почерк! Минуточку… — Сахновский засмеялся. — Слушай: «Никакая хвороба нас не брала ни в болотах, ни в снегах. Даже когда на меня в упор смотрела огнеокая венгерочка Тереза — помнишь? — и то голова не шла кругом. Ох какой я был дурак! Выдержанный дурак!..»
Лицо Сахновского сияло.
— Привет тебе и Василю, целует, обнимает…
Он спрятал письмо в карман, и они пошли дальше каждодневным маршрутом: к городскому саду.
— Это было в последнюю военную зиму, — заговорил Сахновский, в голосе еще звучала смешинка и взволнованность. — После страшных боев под Балатоном нас отвели в Ниерэдхазе…
— Как? Как?
— Ниерэдхазе. Это большой город в Венгрии.
— И запомнил же!
— Разве это трудно? Там есть город, о котором мы шутя говорили, что его легче было взять, чем произнести: Секешфехервар.
— Как? — смеялась Ольга. — Сефер… хеке…
Умиленно смотрела на мужа. Все становилось на свои места. Возвращалась его удивительная память — названия, цифры, имена… «Как же тогда Залозные? — мелькнула мысль и погасила блеск в глазах. — И Вера Дашковская? Может ли так быть?»
С сомнением, испытующе посмотрела в глаза Сахновскому, но увидела в них только мягкий свет, вызванный долгожданным письмом Торяника.
Веру Дашковскую ей было жаль. Сколько лет общей работы, дружеских встреч. К тому же одинокая… Как часто от нее слышали исполненные глубокой искренности слова: «В вашем доме я согрелась душой».
Жаль Веру Ивановну, но что могла поделать? Должна была вести себя максимально осторожно, не имела права да и не хотела доискиваться причин такого — непонятного и неожиданного — провала в памяти. Ей ли, после всего выстраданного, разгадывать, что произошло в клетках мозга, на долю которого выпали такие испытания?
