— Чего ты удивляешься? Уже десять раз звонил. Никто не отвечает. Может, в самом деле переехал на новую квартиру? А я не знаю, где он сейчас работает. И не у кого спросить. — На его взволнованном лице Ольга вдруг увидела довольную улыбку. — Умнейшая голова, я тебе скажу, этот Рубчак. Давно распрощался с благословенным «Каналстроем». Надо было и мне вместе с ним… Чистую воду давали людям, а самим приходилось заплесневевшую пить. Ничего, Оля. Хоть поздновато, однако кое-что можно начать сначала. Пора уже думать.
Давно — со страхом — ждала, что заговорит о работе. Начнется новая нервотрепка.
— А может… — Знала, что тут нужна осторожность. — Может, отдохнешь? — Его реакцию пригасила успокаивающим: — Хоть год. Проживем: твоя пенсия, моя зарплата. Много ли нам надо?
— Не в этом дело, Оля. Дома меня тоска задушит. Силы возвращаются, в горшке, — стукнул себя по лбу, — кое-что есть. Думаю, людям понадобится. Теперь бы мне с Рубчаком посоветоваться.
— Я целую ночь не спала! — Дашковская прижимала к груди короткопалые руки с острыми наманикюренными ногтями и жалобно смотрела на Ольгу.
Увидев Дашковскую, которая ждала ее после рабочего дня, Ольга вздрогнула. Все, что было вчера — тревога за мужа, нервное напряжение и невысказанный и потому еще более жгучий гнев, — сжало ей грудь. Чувствовала, что не может скрыть в своем взгляде досады и даже неприязни. Так смотрят на чужого человека, который задерживает именно в ту минуту, когда спешишь по неотложному делу.
Высокая прическа и строгий темный костюм не делали Дашковскую осанистее или стройнее, хотя и несколько скрадывали ее полноту. Ольга обратила внимание на небрежно намазанные губы и синяки под глазами.
— Поверьте, целую ночь плакала…
Видно, и в самом деле у Дашковской была тяжелая ночь. «Жалуется так, будто я виновата», — подумала Ольга.
— Вера Ивановна! — все ж таки сочувственно отозвалась Ольга. — Что вы себе вбили в голову и делаете из этого трагедию. Михайло Андреевич еще полностью не выздоровел. Забываете, что он даже самого себя, меня, сына не узнавал. Забываете, что мне пришлось пережить. А вы… Ну не вспомнил вас пока что — вспомнит позднее. Зачем подталкивать? Нервировать другого и себе дергать нервы… Я же вас просила. Подождите еще немного.
— Верно, мне нечего ждать. Я поняла…
— Что вы поняли? — уже сердито крикнула Ольга. — Врачи сказали, что может пройти и год, пока…
Дашковская, сжав губы, покачала головой:
— Мне кажется, что он… Ольга Васильевна, прошу вас: выслушайте меня. Пройдем сюда.
Свернули на боковую улицу.
— Вы знаете, как я отношусь к Михайлу Андреевичу, как я уважаю его… — Дашковская прижала руки к жакету. — Поверьте, никому в жизни не делала зла. А тут… Разве я думала, что он так к этому отнесется? Это заседание… Оно меня преследует, точно кошмар. Но ведь большинство… Нас еще с пионерских лет воспитывали и учили, что решение большинства всегда правильное…
«Мамочки, она была пионеркой!» Ольга, пораженная, смотрела на тучную фигуру, и ей вдруг стало смешно.
— Как же я могла не прислушаться, если большинство поддержало те выводы, — взволнованно продолжала говорить Дашковская. — Выступил один авторитетный товарищ, другой… Я же в коллективе работаю! Есть отдельные ошибки, есть недобрые люди, однако же коллектив у нас здоровый. Как иначе? Я смотрела то на того, то на другого. А тут еще Михайло Андреевич вспыхнул и крикнул Найдичу: «Не смотрите в рот Ивану Ивановичу!..» Разве так можно? Найдич, конечно, мелкая фигура, но это бросает тень и на Ивана Ивановича. А тут еще Залозный… Выступил, сел рядом со мной и шепчет мне на ухо: «В общественных делах надо стать выше личных симпатий».
— Ну и что же вы волнуетесь? — холодно сказала Ольга. — Вы стали выше…
— Ольга Васильевна! — Дашковской не хватало воздуха. — Если б вы знали, как мне больно! — У нее задрожали губы, она выхватила из верхнего карманчика платочек и осторожно вытерла слезы.
— Успокойтесь. Я понимаю, как вам неприятно. — Голос Ольги зазвучал мягче, но она подчеркнуто заменила слово «больно» на «неприятно», закончив фразу уже про себя: «Это мне было больно, я пропадала, а для вас это — только очередное заседание…»
— Я знаю Михайло Андреевич честный, принципиальный человек, он столько сделал… Я бы хотела ему объяснить. Понимаете, сложилась такая обстановка…
