Через несколько минут была у больницы. Заглянула в вестибюль. Потом встала возле решетчатой ограды, беспокойно стараясь отыскать Михайла глазами. Какие-то люди гуляли в садике вдвоем, втроем. Некоторые сидели на скамейках. Ни Михайла, ни Рубчака не увидела. В каждого человека, выходившего из больницы, нетерпеливо вглядывалась, а все же не заметила, как он вышел.
— Как ты здесь оказалась? — услышала его удивленный голос.
— Ой! — вздрогнула Ольга и бросилась к Михайлу. — Как долго!
— Неужели ты здесь все время была?
— Нет, нет… Вышла тебя встречать.
— Вот и молодчина! Не наговорились… Его позвали ужинать. Про все на свете вспомнили. Осталось совсем немного.
— Ты даже порозовел, — сказала Ольга, любуясь его счастливым лицом.
— Прими во внимание, что твой муж снова на трудовом фронте. Хватит симулировать… Рубчак посоветовал, и мы уже договорились насчет работы.
— Какой работы, Михайло?
— Погоди. Научилась перебивать! Рубчак преподает в мелиоративном техникуме. Будем работать вместе. Не волнуйся, это начнется только через два месяца! Там освобождается место. Рубчак говорит: чудесные хлопцы! Войдешь, говорит, в аудиторию, сам молодеешь.
Помолчала. Любое возражение могло омрачить приподнятое настроение, которое лучилось из его глаз.
— Сколько чудесных дней вспомнили! Сколько встало перед глазами…
— И утка на спиннинге?
Сахновский засмеялся:
— А как же! И утка…
Проходили дни, однообразие которых она старалась всячески скрашивать. Прогулки у Днепра. Чтение вслух. Раньше не знала, как это интересно — читать вдвоем. Всегда не хватало времени. Читала Ольга, а он слушал, подперев голову рукой. Изредка обменивались краткими репликами, соглашаясь или не соглашаясь с автором. А во время прогулок толковали насчет чужой жизни, которая на самом деле оказывалась совсем не чужой.
Научилась анализировать и рассчитывать каждое слово. Должна была быть начеку.
Угасали, хоть и не совсем еще отступили, страхи.
Ей помогало и то, что Михайло уже меньше нервничал, стал сдержанней в разговоре, в движениях.
Через две недели к их прогулкам присоединился и Рубчак.
Иногда Ольга оставляла их в саду.
— Ну, мужчины, я пойду домой. Остались еще кое-какие мелочи. А вы помните про регламент.
Мелочи были совсем не мелкие. В течение всего времени должна была напряженно работать. Не раз, предельно усталая, она засыпала над столом.
Про звонок Музыченко она не забыла. Но долго колебалась: сказать или промолчать? Наконец решила: в какую-нибудь подходящую минуту скажу. Теперь таких минут становилось все больше.
Возвращаясь домой, Михайло всегда спрашивал:
— Что новенького у нас?
— Есть новенькое, — сказала Ольга. — Звонил Музыченко. Передавал привет. Удивлен, почему ты не отзываешься.
— Музыченко? А кто это?
Смотрела ему прямо в глаза. Спокойный, внимательный, спрашивающий взгляд.
— Из «Каналстроя». Первый заместитель… Ты называл его зам в квадрате…
Пожал плечами:
— Это было так давно, что, ей-богу, не могу вспомнить. Говоришь, Музыченко?
На какой-то миг Ольга утратила контроль над собой — глаза расширились от удивления.
Сахновский нахмурился:
— Неужто я должен помнить всех, с кем работал черт знает сколько лет назад? Или, может, ты до сих пор еще не веришь, что я выздоровел?
— Верю, верю, Михайло, — торопливо промолвила Ольга, приложив теплые, успокаивающие ладони к его вискам.
В селе над Ворсклою умирали инвалиды войны. И будто сговорились — друг за другом.
Десять солдатских вдов прибавилось в Тернивке за одно только лето.
Никто не слышал последней переклички. Только они услышали, когда старшина назвал их имена. И в ответ прозвучало тихо и сурово: «Есть!»
Догоняли их артиллерийские снаряды, тридцать лет летели с Сандомирского плацдарма и с Карпатских гор. Догоняли мины и кинжальный огонь пулеметов. Свистели осколки бомб, взрывавшихся на всех путях и на всех переправах — от Волги до Эльбы. Догоняли лютые морозы и январские вьюги в грохочущих донских степях. И осенняя болотная топь в окопах, давней болью впившаяся в суставы.
Панас Вовченко к внуку наклонился — и упал, словно в самый висок угодил ему фашистский снайпер.
Демид Захарчук на предзакатное солнце загляделся: «Вроде дождь будет». А этого дождя уже не увидел. Плакали по нему тучи, и с ветвей скатывались слезы.
Петр Загорулько к сыну поехал, недалека и дорога. «Вот, надумал я, сынок, как нам жить дальше…» На этом и все, конец. И думай теперь, как дальше жить, не услышав родительского совета. А от кого и услышать мудрое слово, как не от Петра Загорулько? В бессонные ночи на госпитальной полке, после пяти операций, много ума набирается человек.
Якову Валигуле захотелось сена накосить. И сена-то там, на излесье, — охапки две, не больше. А вот уже несут Якова, с его деревянной ногой, с латаным-перелатаным животом.
«Хорошо умер Яков», — сказал Рогачук и оглянулся вокруг. А оглядываться-то и нечего: на всю Тернивку один он остался, недострелянный войной, с осколком в груди.
