Случилась та, одна-разъединственная за все годы, ссора вскоре после войны, когда ко всей беде, что пережили, ударила еще и засуха. А за ней опаленная, будто пожаром, осень и лютая зима. В хате холодно, голодно, дети — в тряпье. Откуда взять терпение? Изболевшееся сердце вот-вот разорвется. Неистовым воплем вырвалось из груди выстраданное, голодное, выстуженное до дрожи: «До каких пор? До каких?» Степан опустил голову и молчал. Каким еще криком, каким плачем могла пробиться сквозь это глухое молчание? Рванула на себе заплатанную кофтенку: «Смотри, смотри, какой стала!» Степана будто подбросило. Кинулся к сундуку: «И ты смотри, на кого кричишь… Забыла похоронку? Вот она. Я же убитый! Пал смертью храбрых… Меня похоронили в Германии, забыла?» И размахивает этим страшным листком, сам страшный. Все поплыло перед глазами, рухнула Горпина ему в ноги: «Ой, Степанушка, прости меня… Не буду, никогда не буду!»
Похоронка прибыла весной сорок пятого, а летом — он сам. За три месяца высохла и почернела Горпина. Огнем жгла ее эта бумага, а сама не горела.
Умоляла потом: «Спали ее, брось в печку, чтобы и пепла не осталось…» Нет, спрятал. До сих пор в сундуке хранит вместе с солдатскими медалями.
Было, было: спрашивали, смеясь, бабы: «Ты, Горпина, ссорилась когда-нибудь со своим Степаном?»
Рогачук, ничего не замечая, писал. Долго писал. Потом пошел на почту.
— Где тут секретные пакеты принимают?
Конопатенькая девушка взяла конверт в руки, повертела и так и этак.
— Какой же это пакет? Обыкновенное письмо…
— Много ты понимаешь! Позови начальника.
Из смежной комнаты вышел начальник. Когда-то его Грицем звали, теперь — Григорий Васильевич. Для него сызмальства слово дяди Степана — закон. Рогачук воевал вместе с его отцом и видел, как тот погиб.
— Все хорошо, Степан Степанович, — сказал начальник Гриц, теперь Григорий Васильевич. — Конверт, правда, немного помятый.
— Ничего, дойдет и такой… Клади печати, — секретное донесение отправляю.
Бывший Гриц медленно накапал на смятый конверт горячий сургуч и приложил железную печатку. Потом еще одну, и еще. Пакет сразу стал строгим и важным.
Конопатенькая девчушка испуганно смотрела то на Рогачука, то на печати.
— Все в порядке! — заверил начальник Гриц.
— Факт фактический, — с удовлетворением согласился Рогачук.
Вышел на улицу. Теплое небо. Теплая земля. Какая же чудная стоит осень!
Вдруг болезненно кольнуло в груди. Остановился, осторожно, потихоньку вздохнул. Не в первый раз за неделю осколок сигнал подает. «Подожди, подожди, — попросил сердито. — Дел у меня много. Можешь подождать?»
Еще никто на такой вопрос ответа не получал. Не услышал его и Рогачук. Зашагал в столярную мастерскую, где работал хозяйственный мужик Андрон. Из открытых дверей пахнуло смолой — наверное, строгали сосновые доски. Заглянул в мастерскую — Андрон был не один; поманил пальцем: мол, выйди. Тот вышел. Пожали друг другу руки, сели на колоду, свернули цигарки. Андрон достал из кармана зажигалку. Вспыхнул огонек, закурили и, выдохнув сизый дымок, смотрели, как он медленно таял в воздухе.
Сам неразговорчив, Андрон и другого не торопит: должен человек собраться с мыслями.
— Скажи, Андрон, — наконец начал Рогачук, — это ты Калеснику крест сделал?
— Я, дядя Степан.
— Сам велел?
— Сам…
Удивительно Рогачуку, отчего это человеку на крутом пороге вздумалось кресту поклоняться, а за тем порогом — под крестом лежать.
— А из какого дерева? — спросил Рогачук. — Крест покрашен — и не разобрать.
— Да какое было. Сосна…
— Дуб крепче.
— Дело известное — крепче.
— А если из цемента? Да еще в середине проволоку?
— Тогда навеки, — сказал Андрон и искоса посмотрел на Рогачука.
— Хм… Навеки. — Рогачук покачал головой. — А скажи, Андрон, как вот такая хвигура называется? — Он взял палку, начертил на земле. — В Киеве, на военном кладбище видел…
— Обелиск.
— О-бе-лиск, — почтительно выговорил Рогачук. — А сверху звезда.
— Обязательно, — подтвердил Андрон. — Раз обелиск, звезда — непременно.
Рогачук задумался. Перед его глазами встали ровные шеренги обелисков, виденные им на киевском кладбище. И столбцы имен, выведенные золотыми буквами. Нет, размышлял он, золото тут ни к чему. Темной краской нужно.
— Кому-нибудь из родственников? — прервал молчание Андрон.
— Да как тебе сказать… — Умолк Рогачук. Андрон не торопит, тоже молчит. — Э-е, что тут в жмурки играть, — рассердился неизвестно на кого Рогачук. — Фактически дело такое: выстругаешь, Андрон, мне такой обелиск — из дуба, а можно отлить из цемента. Чтобы добротная была работа.
— Что вы, дядя Степан! — нахмурился Андрон. — Вы еще… ничего себе.
— Пустой разговор! — строго оборвал его Рогачук. — Мне лучше знать. Я уже командиру пакет отослал. Боевое донесение. Знаешь, что это такое?
Рогачук поднялся и пошел, а оторопевший Андрон еще посидел немного, потом швырнул окурок и сердито растоптал его сапогом.
