— Факт, да еще и какой, — сказал себе Рогачук. — Фактический факт!
Как ни старались хирурги тогда, в апреле сорок пятого, в Германии, а все-таки не вытащили этот кусок железа. Два ребра отчекрыжили и, возможно, для того, чтобы грудь крепче была, решили железяку оставить. И смотри ты! Выходит, прибавила силы на тридцать лет.
Сидел Рогачук под грушей на скамейке, смолил самокрутку и вспоминал Якова, ближайшего своего соседа. Рвутся снаряды — недолет, перелет, а там — и в точку. Вилка! Это уж каждый, кто на фронте был, знает.
Лицо его темное, иссеченное морщинами, как кора старой груши, под которой он сидит. Седые усы от табачного дыма взялись ржавчиной. Только чуть прищуренные глаза разведчика смотрят молодо и зорко.
Недолет, перелет… Семьдесят четыре воина вернулись в Тернивку с войны. Половина искалеченных. Кто без руки, кто без ноги, кто с рубцами от ран. А Фома без глаз. Вернее, с глазами, но незрячими.
На фронте как было? Прошел день — он твой, никто его не отнимет. В мирной жизни, так издавна ведется, время измеряют годами. Тут уж кому сколько на долю выпало. Одному только пять, другому десять. А гвардия, смотри, держала оборону двадцать, двадцать пять, самые упрямые — и тридцать с гаком.
Если оглянуться назад, то многого Рогачуку в жизни недоставало. Зато упрямства хватило бы на пятерых.
Сидел Рогачук на лавке под грушей. Вспоминал, думал. Хата на взгорке. Далеко видно вокруг. Ничего не скажешь, хороший НП — наблюдательный пункт. Но всего и отсюда не разглядишь. Что было — видел… А что впереди?
Теперь, сказал себе, снова как на фронте — короткая мера. Прожил день, он твой. Что будет завтра — посмотрим. И никакого дела откладывать на «потом» нельзя.
— Это уже горький и последний факт, — сказал неведомо кому Рогачук.
Вошла Горпина в хату и от удивления замерла на пороге. Сидит ее дед, выбритый, в видавшей виды, вылинявшей гимнастерке, в пилотке набочок. Где он это добро столько лет хранил? Сидит за столом, брови нахмурил, в руке перо — пишет. Только рукой махнул — не мешай, мол…
Горпина тихо управлялась возле печки. Взглянет изредка. Нелегко, видно, дается писание. Даже пот на лбу выступил.
— Ты хоть бы пилотку снял. Да и воротник расстегнул бы…
— Нельзя! Нужно, чтобы форма была — как штык.
— Что это ты пишешь? — еще сильнее удивилась жена. — Прошение?
— Такое скажешь! — проворчал Рогачук, оторвав взгляд от бумаги. — Теперь, чтоб ты знала, мне будут писать прошения.
— Тебе? — Горпина села на лавку у окна. Смотрела на своего старика и будто не узнавала.
— А это, если хочешь знать, не прошение, а боевое донесение.
— Какое еще боевое, когда, слава богу, тихо?
— А разведчик, чтоб ты знала, в тишине воюет. Пишу старшему лейтенанту Довгалю.
— Снова в гости зовешь?
— Где уж ему! На костылях много не наездишься.
— Может, сам к нему собрался? — заволновалась жена.
— И сам дороги не одолею. А нужно, чтобы знал.
— Что «знал»? Живем понемногу…
— Живем… — Рогачук поколебался, взглянул на свое письмо, на свою Горпину. — Пишу ему вот о чем: «Дело идет к тому, товарищ старший лейтенант, что время собираться в последнюю разведку». Командир должен знать, что я порядка не забыл. Огневые точки, всю позицию врага — с закрытыми глазами вижу. Компас в кармане, граната у пояса, кинжал за голенищем…
— Какой еще кинжал? — Горпина поднялась, испуганно посмотрела на Рогачука.
— Что ты, фактически, в военном деле понимаешь? Не мешай!
— Лучше бы сыну написал.
— Писал…
Горпина вытирала полотенцем посуду и все поглядывала на выцветшую пилотку, странно выглядевшую на Степановой голове. А как она шла ему, когда Степан вернулся с фронта! Сейчас он натянул ее с одной стороны, чуть ли не на самое ухо, а с другой, где когда-то кудрявился чуб, проглянула желтоватая лысина.
Казалось, навсегда развеялось, а вот, поди ты, снова отозвалось в груди такой тревогой и болью, что слезы покатились и губы как судорогой свело.
Вытерла краешком платка мокрые глаза, вздохнула, и нежданные слезы сменила, осветив лицо, улыбка. Спрашивали, бывало, женщины: «Ругалась ли ты, Горпина, когда-нибудь со Степаном?» Теперь уж не спрашивают. А раньше спрашивали, и она отвечала: «А как же, ссорились один раз…» Кто удивляется, кто смеется: «Правда, всего-навсего один раз?» Приставали к ней: расскажи да расскажи… Какая же это ссора один раз? «А я такая, мне хватило и одного…» И все — больше ни слова. Хмурилось лицо, и в глазах темнело от затаенного страха.
