Сидят на веранде, курят «Приму» и молчат. Вот так чуть не час прошел — молчат. Это уже когда явится Гонтарь, и они — Лобода и Горобец — разговорятся. Гонтарь в их троице как пружина в часах. Он так и говорит: сам себя завожу, а в ход идут все трое. И добавляет, что как раз втроем они и составляют полный комплект.
Еще лет двадцать назад после чарки пришло ему в голову про этот комплект.
Вот тогда и подытожил. В шутку, конечно, хотя с невеселой усмешкой.
Глубокий синий шрам на щеке и на шее перетягивал его усмешку вбок, вкривь. К левому плечу. Глаза тоже по-разному с этой улыбкой сочетались: правый грустно щурился, а в левом солнечный зайчик играл. Он поблескивал незрячим стеклом.
С тех пор Гонтарь то и дело возвращается к этой мысли, раскидывает:
— Какие из нас трое? Ну скажите на милость, какие из нас трое? Молчите? То-то же!
Лобода смотрит на него исподлобья. Мощный здоровяк. Литые плечи. Лицо уже немного обрюзгшее, но из тех, что привлекают внимание скульпторов. И шевелюра, хоть и пересыпанная сединой, такая, что не один молодой позавидует. А что ноги — по колено — на Букринском плацдарме остались, этого под столом не видно.
Горобец худощавый, лысый, кривит тонкие губы, постукивает пальцами. Во взгляде снисходительное поощрение: «Не терпится поболтать? Ну давай, давай…»
— Так вот я и спрашиваю. А вы молчите… Какие из нас трое? Явная недостача. Не забывайте, я — бухгалтер. Люблю, чтоб все было в ажуре. А тут и без ревизора видно — недостача. У одного руки нет, у другого ног, у третьего глаза. Дальше: у того легкое прострелено, тому почку вырезали. Да еще осколками клочки мяса повырывало. Маловато материала на трех мужиков… А двух так-сяк собрать можно. Будет комплект. Да еще и запасные части. Так-то!
Смеется. Зрячий глаз поглядывает то на одного, то на другого. Стеклянный едва мерцает.
Лобода, тогда, когда все это впервые было высказано, только рукой махнул. Трепотня! Гонтарева пружина…
А Горобец рассердился. Упоминание о почке его всегда злит.
— Не возражаю. Пускай собирают двух полнокомплектных. Тогда, выходит, одна голова лишняя. Уж не твоя ли?
— Согласен! — смеялся Гонтарь. — На полку ее, к запасным частям. Дольше продержится на этом свете.
Вот и сейчас он подошел к веранде, размахивая руками так, будто отгонял разъяренных ос. Пружина, очевидно, уже заведена. Сел, стул под ним жалобно скрипнул.
— Сидите? — шумно выдохнул.
— Сидим, — сказал Лобода.
— Сидим, — сказал Горобец.
— Молчите?
— Нет, песни поем, — буркнул Лобода. — Не слышишь?
— Не слышу. Громче!
Частенько собирались на вечерние посиделки, и почти всегда Гонтарь появлялся позднее и тотчас начинал: «Сидите? Молчите?..» Сегодня еще добавил:
— Ничего не знаете?
— Не знаем.
— То-то и оно!
— С нас довольно того, что ты все знаешь, — прищурился Горобец.
— Нет, не довольно. Это такая новость, что — ой-ой — кровь закипит.
— Она у тебя всегда кипит! — сказал Лобода. — Это нам не в новинку.
Гонтарь впился живым глазом в неподвижное лицо Лободы, потом глянул на хмурого Горобца и рубанул:
— Цапенко голос подал.
— Ну и ну-у! — даже присвистнул Горобец.
— Откуда? — недоверчиво посмотрел Лобода.
— С того света! — провозгласил Гонтарь.
Вынул платок и потер рубец на шее, побагровевший до того, что казалось — вот-вот кровь брызнет.
— И тут шуточки? — пренебрежительно обронил Лобода, но впился в Гонтаря острым взглядом.
— Какие шуточки? — возмутился Гонтарь. — Вот письмо получил.
— С того света? — скривил губы Горобец. — Покажи-ка, какие там марки клеят?
— Сейчас увидишь… Внук Цапенко пишет. Читать?
— Читай.
— Так слушайте…
И стал читать. Бухгалтер. В бумагах разбирается. А тут и почерк старательный, ученический. Читал и время от времени поглядывал то на одного, то на другого. Уставились в стол, молчали.
— «Дорогой Иван Петрович! Пишет вам внук ветерана войны Григория Петровича Цапенко. Год тому назад мой дед умер после нервов. Он говорил, что война ему все нервы истерзала. А еще часто вспоминал ваш город, вашу речку и школу. Может быть, вы с ним в одной школе учились? После его смерти мы с мамой нашли в ящике конверт, на котором не было никакого адреса, а только ваша фамилия. В конверте тоже ничего не было. Дед, верно, собирался вам написать…» Собирался, — Гонтарь поднял палец. — Долго, долго собирался. Тридцать лет! Ну слушайте дальше:
