(Бывают минуты, когда нужно помолчать. Когда всем существом ощущаешь в себе холод сорок второго года. Беспощадную сталинградскую зиму. Сколько было раненых! Дни без передышки, ночи без сна. Какой там отдых, какой сон, когда кровь и кровь, операция за операцией… Один раз хирург, которому я помогала, побелел, зашатался, чуть не упал. Двое суток на ногах! Протянул мне пилу — пили! Я — руки за спину, губы дрожат: «Не могу!» «Пили!» — крикнул.
А бинты! Обыкновенные бинты, которые есть теперь в каждой аптеке. Как их тогда не хватало! В холодном подвале мы стирали и стирали распухшими руками черные, окровавленные бинты, кипятили, стерилизовали и опять на раны. Не хватало не только бинтов и лекарств, не хватало еды. Гитлеровцы бомбили наши эшелоны, что шли к нам на фронт, — чем здесь поможешь? Сколько раз мы себе варили кашу из одной шелухи, а картошку — раненым.
А война косила… Где было взять сил, чтобы долбить каменную, замерзшую землю… хоронить каждого отдельно? В общую могилу клали — в братскую.
Метелица, морозы. «Снег летит и летит… Никогда о том не забудем, как на мертвые лица ложится, не тает холодный снег…»[1] Как там дальше? Сколько лет я помнила эти стихи! Ведь они были написаны там, под Сталинградом. Как же дальше? Проклятая память!
А еще страшна была та зима вшами.
Как-то в разговоре с одной знакомой вспомнила и это. «Фи, — скривилась она. — Как вы можете? Поэзия… и вши». А так все и было: мы плакали над стихами — и били вшей. Господи! Каких завшивевших привозили из окопов, с поля боя. На них одежда шевелилась!
Порой закрою глаза — не верится. Неужели это со мной было?)
— Бабушка, не дремли. Рассказывай про Ковтуна.
— Рассказываю, рассказываю… Что ж тебе еще рассказать? Однажды он очень рассердился на меня.
— За что? Он же добрый?..
— Добрый, а рассердился. Кормила его кашей и говорю: шире рот, шире рот.
— Вот так? — спросила Оля и рассмеялась.
— Я тоже так сделала и засмеялась. Девчонкой была. А он подумал, что передразниваю его. «Вон!» — закричал и локтем тарелку… Прошу у него прощения, уговариваю его поесть, а он: «Вон!» Позвала я старшую медсестру, она и покормила его. Прихожу позже укол делать, температуру мерить, а он все «вон!» и «вон!».
Тогда старшая сестра — она сама кормила его ужином — сказала: «Хорошо, теперь за тобой будет ухаживать Нина». — «Та, четырехглазая?» Нина носила очки. «Не хочу четырехглазую…» — «Ну тогда Тоня». — «Это та, громкоголосая? Не хочу». — «Тогда Вера». — «Она несерьезная…» Всех двенадцать сестер пересчитала, а он «не хочу». «Кто ж тогда? У меня много забот», — говорит старшая. Молчит.
Утром, когда проходила мимо него, позвал: «Лида, давай мириться». — «Давай», — «Смеяться не будешь?» — «Не буду. А улыбаться можно?» — «Только не во весь рот».
Прибрала я его, помыла, кормлю. Смотрит, смотрит. «Ты почему такая?» — «Какая?» Помолчал, а потом сердито: «Да засмейся хоть раз!..»
Оля прямо закачалась со смеха!
— Вам там весело было!
(Уж куда веселей… Опять врачи осматривают Ковтуна, советуются. Вижу — в их глазах тревога. Опять переливаем кровь. Две койки рядом, и моя кровь переливается ему. Готова была всю отдать, только бы она животворной силой подняла его. «Ну как ты, братик?» — погодя спрашиваю его. «Лучше, Лидочка. Если б еще письмо из дому». — «Подожди еще немного. Знаешь, как теперь почта ходит…» И так каждый день: «Где ж письмо? Другие вон получают…» Тяжело было говорить неправду, а приходилось.
Письмо-то давно пришло. Глянула я на обратный адрес и не знаю сама почему — испугалась. Побежала к комиссару госпиталя. «Прочитаем сперва», — решил он. Прочитали. Из сельсовета писали, что мать, отца и сестру Ковтуна вместе с восемью другими семьями гитлеровцы сожгли в школе. За помощь партизанам.
Шла тогда к Ковтуну, ноги подкашивались. «Отчего такая надутая? Засмейся хоть раз». — «Не могу, не могу и полраза…».)
— Ну дальше, дальше, — нетерпеливо подгоняет Оля.
— Что ж дальше?.. Не один Ковтун был у меня… Кручусь весь день. Немного помогали ходячие, те, что выздоравливали. «Лида, почему такая бледненькая?» — «Пудры слишком много». — «Какая там пудра! Что с тобой?» — Кровь давала…» — «Страшно?» — «Пустяки… Это первый раз страшновато». — «А мы думали, что ты ничего не боишься».
(Ох уж эти шутники! Всегда найдется языкатый. «А когда в первый раз целовалась, тоже страшно было?» И — ха-ха-ха… Меня как жаром обдало. Знают! Откуда? Выскочила из палаты. Зажмурилась — горю! Однако ж и озорницей была… Приоткрыла дверь и в щелку: «Еще бы не страшно! Как бомба…» Хохочут, стены шатаются. «Тише, начальник идет…»)
— Бабушка, ты опять задремала?
— Что? — подняла голову Лидия Борисовна и тут же вспомнила: — Ой, борщ! Выкипит наш борщ…
Скорее в кухню. Прикрутила горелку. Попробовала, подбавила соли. Пускай еще покипит.
